Голод к луне

И он понял, что должен дойти. Не из-за голода. А потому что он уже был частью паутины. Остановка означала быть съеденным пауком, который сидит в центре. А движение… движение давало шанс.

Нить от его груди натянулась и вошла в зеркало. Дорога вела дальше. Сквозь него.

Лёнька вдохнул полной грудью, в последний раз почувствовав вкус апельсина, как прощальный поцелуй солнца. Затем он поднял прялку, как посох, и шагнул в неподвижную, холодную поверхность Старейшего Зеркала.

Вход был не резким погружением, а растворением. Мир зеркал, его сияние, его страх – всё это растянулось, истончилось и отступило.

Он упал. Но не вниз. Вовне.

Он лежал на спине, и над ним простиралось бескрайнее небо, усыпанное звёздами. Но это были не те звёзды. Они были слишком яркими, слишком близкими. Они не горели, а смотрели. Холодными, бездушными, всевидящими очами. А посередине этого неба, огромная, заполняющая пол-мира, висела Она.

Луна.

Не спутник Земли. А настоящая. Её поверхность была не кратерами, а узорами, похожими на морозные цветы на стекле, и эти узоры медленно, гипнотически двигались. От неё исходил тот самый запах – пыльных дорог, старого серебра и тишины. Голод в Лёньке взревел, затопив всё остальное, звериным, всепоглощающим рёвом.

Он поднялся на локти и огляделся. Он лежал на чём-то плоском, твёрдом и холодном. Вокруг, насколько хватал глаз, расстилалась идеально ровная, тёмная, полированная поверхность, отражавшая звёздное небо и гигантскую Луну. Он был на каком-то бесконечном помосте, посреди ничего.

И тут он услышал скрежет. Знакомый скрежет железа о камень.

Он медленно повернул голову.

В сотне шагов от него, у самого горизонта этого странного мира, стоял Сторож. Но теперь он был не тенью. Он был плотным, монументальным. Существо из тёмного, потрескавшегося камня и ржавого металла, с слишком длинными руками, которые заканчивались сверкающими лезвиями. Его лицо было просто углублением в камне, в котором горели две тусклые, зелёные точки. Оно смотрело на Лёньку.

И делало первый, неторопливый шаг в его сторону. Земля (или что это было) слегка вздрогнула.

Прялка в руке Лёньки внезапно стала тёплой. Он посмотрел на неё и увидел, что его серебристая нить, выходящая из груди, теперь тянется не назад, а прямо вверх. К огромной, недосягаемой Луне.

Он был здесь. В самом сердце своей дороги.

Между ним и его целью стоял только вечный, ненасытный Голод в обличье Сторожа.

Глава 5. Помост под взглядом Луны

Шаги Сторожа были не быстрыми, но неотвратимыми. Каждый удар каменной ступни о полированную поверхность отдавался в костях Лёньки низким гулом, будто бил в гигантский колокол, закопанный глубоко под миром. Расстояние между ними сокращалось с пугающей чёткостью метронома.

Лёнька вскочил на ноги. Бежать? Куда? Помост был бесконечным и пустым. Прятаться – не за что. Оставалось только смотреть. Смотреть на приближающуюся тень своего собственного голода, вывернутого наизнанку и вооружённого до зубов.

«Он любит, когда что-то падает», – вспомнились слова старика.

Падать. Лёнька посмотрел под ноги. Чёрная, зеркальная поверхность отражала Луну и звёзды, создавая иллюзию, что он стоит на самом краю бесконечной вертикальной пропасти. Лёгкое головокружение охватило его. А если шагнуть в сторону? Упасть в это отражение?

Сторож, казалось, прочитал его мысли. Одно из его лезвий медленно поднялось и указало на Лёньку, а затем плавно опустилось, ткнув остриём в пол. Звук был не металлическим, а… влажным, глубоким, будто лезвие вошло не в камень, а в плоть. Из точки удара по поверхности мгновенно побежала паутина трещин. Но это были не трещины на стекле. Это были трещины на небе, отражённые внизу. В каждой щели клубилась и шевелилась тьма, гуще ночи.

Он показывал: падение здесь – не возвращение. Падение здесь – попадание в изнанку, в сырую подкладку реальности, где нет ни света, ни формы, только вечный голод без объекта.

Нет. Бегство было ловушкой.

Лёнька посмотрел на прялку в своей руке. Она грелась, как живая. Он вспомнил, как в зале зеркал его собственный лунный свет усмирял их. Этот свет был его частью, оружием, которое он ещё не научился держать.

Сторож был уже в пятидесяти шагах. Теперь Лёнька различал детали: потёртости на каменной «коже», похожие на древние письмена; ржавые потеки на металле, будто оно когда-то кровоточило; и те две зелёные точки-глаза, в которых не было мысли, только безостановочное, машинальное влечение.

Тридцать шагов.

Лёнька глубоко вдохнул. Он не знал, как сражаться. Он знал, как хотеть. Как желать. Это было единственное, что он умел по-настоящему. Он сосредоточился на своём голоде – не на паническом, животном страхе, а на том, глубоком, тоскливом желании, которое заставляло его годами смотреть на небо. Он впустил его внутрь, позволил заполнить каждую клеточку, вытеснив страх. Холодная дрожь в кончиках пальцев стала острее, превратившись в лёгкое, болезненное покалывание.

Из его кожи снова начал сочиться свет. Тусклый, неровный, но его. Он окутал его, как плащ.

Сторож в двадцати шагах замедлился. Зелёные точки глаз сузились. Существо подняло голову и… понюхало воздух. Каменная грудь вздыбилась. Казалось, этот свет не отпугивал его, а наоборот, будоражил, делая вожделеннее добычу.

– Свет… – прогремел голос. Это был скрежет валунов, перетирающих друг друга в глубине земных разломов. – Мой. Верни.

Пятнадцать шагов.

Лёнька отступил назад, не сводя глаз с чудовища. Его пятка наткнулась на что-то. Он едва не упал, посмотрел вниз. Это был его собственный клубок. Серебристая нить, всё так же тянущаяся от его груди к Луне, лежала аккуратно свернутой на чёрном полу.

Идея пришла мгновенно, отчаянная и безумная. Он не умел сражаться. Но он умел прясть. А что, если нить – не только проводник, но и пута?

Десять шагов. Сторож занес одно лезвие для широкого, размашистого удара.

Лёнька бросился вниз, не к лезвию, а в сторону. Он схватил клубок и, вскочив на ноги, с диким криком, в который вложил всю свою тоску, ярость и голод, швырнул его не в Сторожа, а вверх, в сторону Луны.

– ЛОВИ! – закричал он не Сторожу, а Дороге. – ВОЗЬМИ ЭТО!

Клубок размотался в воздухе серебряной молнией. Но он не полетел к Луне. Нить, всё ещё прикреплённая к Лёньке, натянулась как струна, и весь полёт превратился в дугу. Клубок описал широкий круг и со свистом понёсся за Сторожа.

Существо повернуло каменную голову, следуя за траекторией. Его внимание на миг отвлеклось.

Этого мига хватило. Лёнька, из последних сил, дернул нить на себя и в сторону, оббегая Сторожа по дуге. Светящаяся нить натянулась в воздухе, создавая низкий, звенящий барьер между ним и чудовищем.

Сторож, вернув взгляд на Лёньку, шагнул вперёд – прямо в нить.

Раздался звук, похожий на режущуюся сталь, смешанный с шипением раскалённого металла, опущенного в воду. Нить не порвалась. Она впилась в каменную ногу Сторожа, как раскалённая проволока в масло. От точки контакта поползли трещины, но не тёмные, а светящиеся, серебристые, как его нить.

Сторож издал первый звук, похожий на боль – низкий, скрипучий рёв. Он отпрянул, вырвав ногу. Кусок камня остался висеть на нити, медленно испаряясь серебристым дымком.

Это работало. Нить могла резать его сущность.

Но цена была ужасна. В тот момент, когда нить впилась в Сторожа, Лёнька почувствовал, как тот же самый, безумно знакомый голод – но чужой, пустой и холодный – хлынул по нити обратно, в его собственную грудь. Это было похоже на вливание жидкого азота прямо в сердце. Он вскрикнул, его собственный свет померк.

Сторож, несмотря на рану, снова двинулся вперёд. Теперь в его движениях была ярость. Зелёные глаза пылали. Он понял, что добыча может кусаться, и это лишь разожгло его.

Лёнька, едва держась на ногах, отступал, сматывая нить обратно в клубок. Его разум лихорадочно работал. Прямое противостояние убивало его. Нить ранила Сторожа, но и соединяла их, позволяя тому голоду течь в обе стороны. Он не мог отрезать её – это был его путь, его связь с Луной.

Нужно было не резать, а… связать.

Он посмотрел на прялку. Инструмент для прядения. Для создания узлов, петлей, сетей.

Сторож был уже близко, занося оба лезвия для сокрушительного удара «клещами».

Лёнька сделал единственное, что пришло в голову. Он не стал бросать клубок. Он взял конец нити, выходящей из прялки (а она, казалось, была бесконечной), и, вспомнив, как бабка показывала ему простейшую петлю, на лету сделал узел-удавку. Не для броска. Он знал, что не попадёт.

Он накинул петлю на остриё прялки, как на крюк.

И затем, собрав всё своё мужество, он не отпрыгнул от удара, а ринулся навстречу Сторожу, прямо в смертельную ловушку из двух сходящихся лезвий.

Он проскочил между ними в последний миг, чувствуя, как ветер от удара режет щёку. Он оказался прямо перед каменным телом, в зоне, где длинные лезвия были бесполезны. Он занес прялку и с криком вонзил её остриё не в тело Сторожа, а в ту самую светящуюся трещину на его ноге, оставленную нитью.

Прялка вошла с глухим стуком, будто в сырое дерево.

И Лёнька начал прясть. Не из себя. А из него.

Он крутанул веретено.

Светящаяся трещина на ноге Сторожа взорвалась серебристыми прожилками. Они поползли вверх по каменной конечности, как молнии, но не разрушая, а… преобразуя. Камень там, где проходили прожилки, становился прозрачным, стеклянным, и внутри было видно медленное, тягучее течение того самого зелёного, голодного света, что горел в его глазах.

Сторож замер в неестественной позе. Рёв превратился в нарастающий, невыносимый гул – гул пустоты, которую насильно заполняют чуждой ей материей. Его лезвия опустились, вонзились в пол. Он пытался вырвать ногу, но прожилки света сковывали его, как корни.

Лёнька чувствовал, как его собственная сущность, его лунный свет, вытягивается через прялку, смешиваясь с чужим голодом. Это было невыносимо. Это было как отдавать свои внутренние органы, свои воспоминания, свой вкус апельсина. Он терял себя, превращаясь в инструмент, в мост между двумя видами голода.

Но он не отпускал прялку. Он крутил и крутил веретено, запечатывая Сторожа в кокон из собственной же преобразованной сущности.

Наконец, гул прекратился. Сторож застыл как статуя, одна его нога и часть туловища превратились в полупрозрачный, мерцающий изнутри зелёным и серебряным светом кристалл. Он больше не двигался. Его глаза погасли.

Лёнька вырвал прялку и отполз на несколько шагов, падая на спину. Он был пуст. Выжат досуха. Его собственный свет потух. Во рту не было ни вкуса апельсина, ни вкуса лунного мёда – только пепельная горечь утраты. Он лежал и смотрел в огромное, равнодушное лицо Луны.

Он победил. Но победа ощущалась как поражение. Он отдал часть себя, чтобы сковать чудовище. Сколько таких битв впереди? Хватит ли его, чтобы дойти?

Он медленно поднял голову. Его серебристая нить, всё ещё прикреплённая к груди, снова тянулась к Луне. Она была тоньше. Бледнее. Но она вела вперёд.

А впереди, на краю помоста, где бесконечная чёрная поверхность встречалась с не менее бесконечным небом, он увидел силуэт. Не монстра. Не Сторожа. Человеческий силуэт. Кто-то сидел, свесив ноги в бездну, и смотрел на Луну.

Лёнька зажмурился, потом снова открыл глаза. Силуэт не исчез.

Это был кто-то ещё. Кто-то на Дороге.

Он встал, шатаясь, поднял свою потускневшую прялку и, волоча за собой источенную нить, пошёл навстречу незнакомцу.

Путь продолжался.

Глава 6. Сидящий у края

Силуэт не двигался, словно был частью пейзажа – тёмным штрихом на фоне бескрайней, утыканной звёздами пустоты и гипнотизирующей Луны. Лёнька шёл медленно, волоча ноги. Каждый шаг отдавался в его опустошённом теле глухой болью. После битвы со Стором он чувствовал себя вывернутым наизнанку, высушенной шкуркой. Его знаменитый голод притих, придавленный усталостью и странной, горькой сытостью от поглощённого им самим чужого отчаяния.

По мере приближения детали проступали. Это была женщина. Или то, что её напоминало. Она сидела, поджав колени, обернувшись в нечто вроде плаща, сшитого из множества лоскутов – одни были темнее ночи, другие тускло серебрились, словно выгоревшие на лунном свете. Её волосы, седые и очень длинные, лежали распущенными на чёрной поверхности помоста, сливаясь с ней. Рядом с ней лежала прялка. Но не такая, как у него. Её прялка была из тёмного, почти чёрного дерева, и веретено её было кривым, словно сучок.

Лёнька остановился в нескольких шагах, не решаясь нарушить тишину. Женщина не обернулась.

– Подходи ближе, – сказала она. Голос у неё был низким, потрёпанным, как старая дорожная пыль. – Ты шумишь. Твоя нить скребётся о камень. И пахнешь страхом, и победой. Очень молодой запах.

Лёнька сделал ещё шаг.

– Кто вы?

– Та, кто устала, – она наконец повернула к нему голову. Лицо её было изрезано морщинами, но не от старости, а от бесконечного напряжения, будто она вечно всматривалась в слишком яркий или слишком тусклый свет. Глаза были того же мутно-аквамаринового цвета, что и у старика-коллекционера, но без его отстранённого любопытства. В них была лишь усталость до самого дна. – И та, кто видела, как ты справился со Стражем. Необычно. Глупо. Почти самоубийственно. Но… изобретательно.

– Он жив?

– В каком-то смысле. Ты не убил голод. Ты его… законсервировал. Запутал в самом себе. Ты сделал из него узла на своей нити. Теперь он будет тянуться за тобой, как гиря на ноге. И питаться твоими силами. Медленно. – Она пожала плечами. – Но это лучше, чем быть съеденным сразу.

Лёнька посмотрел на свою нить. Она действительно казалась тяжелее, на ней появился едва заметный тусклый, зеленоватый участок – там, где она коснулась сущности Стража.

– Что мне делать?

– Идти дальше. Или сесть здесь, как я. И ждать, пока твой собственный Сторож, которого ты носишь в себе, переварит тебя изнутри, а тот, снаружи, – добьёт. – В её голосе не было ни жалости, ни насмешки. Только констатация.

– Вы тоже… Лунопряд?

Женщина коротко, сухо рассмеялась.

– Была. Очень давно. Я плела дорогу к звёздам. Мечтала дойти до самой дальней. Но… – она махнула рукой в сторону бездны. – Дорога имеет свойство рваться. Особенно когда тянешь её с силой отчаяния. Моя порвалась. А конца, чтобы завязать узел, не осталось. Так я и осталась здесь. Сидеть. Смотреть. Иногда – давать советы самоубийцам вроде тебя.

Она пристально посмотрела на его прялку.

– У тебя хороший инструмент. Старый. С душой. Он помнит руки твоей бабки. И её бабки. В нём ещё есть сила родовой памяти. Ты использовал её, но не всю. Ты борешься с голодом, как с врагом. Это ошибка.

– А как с ним ещё бороться? Он хочет меня съесть!

– Он – ты, – отрезала женщина. – Твой голод – твой двигатель. Ты пытаешься отрубить ноги, чтобы не идти. Ты должен его… направлять. Кормить не собой, а дорогой. Вкусом пространства, которое преодолеваешь. Каждый шаг, каждая пойманная тень, каждый преодолённый Страж – это крошка с того пира, к которому ты рвёшься. Учись есть по дороге. Иначе не дойдёшь. Ты уже почти истончился в первую же серьёзную стычку.

Её слова падали, как тяжёлые капли, в его сознание. В них была горькая правда.

– А Луна?..

– Луна, – женщина снова повернулась к светящемуся диску, и в её глазах отразилось безумное, невыразимое обожание, смешанное с такой же безумной ненавистью. – Она не цель. Она – аппетит. Чем ближе к ней, тем голод становится острее, разумнее. Он начинает говорить с тобой. Предлагать сделки. Он покажет тебе такие вещи… – она замолчала, содрогнувшись. – Мой совет: не слушай. Просто иди. Прядь. И помни вкус того, что оставил позади. Это единственное, что не даст тебе окончательно стать тенью.

Она протянула руку и провела пальцами по краю своего плаща. Один из серебристых лоскутов отделился, превратился в тонкую, блестящую полоску, похожую на рыбью чешую.

– Возьми. Это – память о моём первом глотке лунного света. О том, каким был вкус до того, как всё стало горьким. Положи на язык, когда почувствуешь, что забываешь, зачем идешь.

Лёнька взял чешуйку. Она была холодной и невесомой.

– Почему вы помогаете мне?

– Потому что я вижу, как твоя нить тянется дальше моей. Мне интересно, дойдёшь ли ты туда, куда я не смогла. Это… как продолжение пути чужими ногами. Эгоистично, да. – Она снова усмехнулась. – А ещё потому, что твой Сторож, которого ты сковал, теперь часть Дороги. Он будет притягивать других. Охота станет интенсивнее. Будет интересно наблюдать.

Лёнька почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не стал благодарить. Просто кивнул.

– Куда ведёт нить теперь?

Женщина посмотрела вдаль, туда, где гигантская Луна нависала над самым краем помоста.

– Туда, где Дорога становится вертикальной. Где нельзя идти, а можно только падать вверх или ползти по стене. Тебе предстоит встретиться с Пряхой. Но не с той, что ткет полотно. С той, что распускает готовое. Она… проверяет прочность нити. И намерений. Многих она оставляет без ничего. Даже без голода. Пустыми.

Она замолчала, будто вспоминая что-то очень личное и очень болезненное.

– Теперь иди. Мне нужно смотреть на Луну. Иногда она… шепчет. И сегодня ночью у неё многообещающий шёпот.

Лёнька сжал в руке чешуйку, поклонился (сам не зная почему) и пошёл дальше, вдоль края бездны. Его нить вилась перед ним, и теперь он видел: впереди чёрный, идеально ровный помост действительно… заканчивался. Но не обрывом. Он изгибался вверх, образуя колоссальную, абсолютно гладкую стену, уходящую в звёздное небо. И по этой стене, едва заметной серебряной змейкой, тянулась вверх его нить.

Подойдя к месту, где горизонталь встречалась с вертикалью, он положил ладонь на поверхность. Она была не просто гладкой. Она была скользкой, отталкивающей, словно покрытой невидимым маслом. Подняться здесь без опоры было невозможно.

Он посмотрел на прялку. Инструмент для прядения, для создания.

А если… спрясть не нить, а крюк? Якорь?

Он присел на корточки, сосредоточившись. Он думал не о голоде, а о дороге. О вкусе апельсина. О шелесте бабкиных страниц в молитвеннике. О холодке утренней росы на траве у сарая. О твёрдости земли под ногами. Он вспоминал всё, что было реальным, что было его. И из этого воспоминания, через боль и пустоту, он начал крутить веретено.

Нить, выходящая из него, была уже не чисто серебристой. В ней были прожилки зелёного (от Стража), тёмно-синего (от тоски женщины у края) и тёплого, солнечно-оранжевого. Она была крепче. Толще. Он скручивал её в плотный жгут, формируя на конце петлю, которую затем сплетал в нечто похожее на якорь с тремя загнутыми остриями.

Работа отнимала последние силы. Он дрожал от напряжения. Но когда он закончил, перед ним лежало орудие подъёма – грубое, несовершенное, но сделанное. Из него самого.

Лёнька размахнулся и швырнул якорь вверх, вдоль стены. Светящийся крюк описал дугу и с глухим, resonнившим на всю пустоту звоном впился в саму поверхность. Она не треснула, а будто приняла его, сомкнулась вокруг.

Нить натянулась. Дорога звала.

Он бросил последний взгляд назад. Женщина у края сидела неподвижно, её силуэт почти растворился в темноте и сиянии Луны. А рядом с кристаллизованным Стражем он увидел новое движение. Из трещин на чёрном полу рядом с ним выползали другие тени – поменьше, юркие, похожие на многоножек из сгустков тьмы. Они облепляли кристаллическую ногу Стража, начиная методично её обгладывать. Охота уже началась.

Лёнька повернулся к стене, с силой дёрнул за нить – она держала. Затем, вложив прялку за пояс, он ухватился за жгут обеими руками и, оттолкнувшись ногами, начал мучительный, бесконечно медленный подъём.