Пространство

Арина Алексеева

Пространство

Тишина. Оглушающая своей навязчивостью. Сидя на полу он и смотрел на лужу. Лужа была холодной, медленно расползающейся по ламинату, подбираясь к пачке бумаг для принтера. В центре лужи лежали осколки керамической кружки. Всего пятнадцать минут назад в ней был чай. Пачкающий, темный, почти черный. Он любил крепкий.

Глядя на это безобразие он чувствовал лишь одно – плотную, густую вату в голове и за грудной клеткой. Вату, которая поглощала все звуки, все желания, все импульсы. Рука, которая по неловкости смахнула кружку со стола, казалась чужой. И сам он казался себе чужим. Сбоку, как будто из другого измерения, доносился назойливый звук: кап. кап. кап. Капало с крана на кухне. Он неделю собирался починить прокладку, даже купил ее, и она лежала в ящике стола. Но мысль о том, чтобы разобрать смеситель, перекрыв воду, что-то делать руками, которые сейчас казались свинцовыми гирями, – это было невыносимо.

Он поднял глаза. Взгляд упал на не заправленную кровать. Простыня сползла на пол, одеяло скомкано в ногах. Противно на это смотреть. Он проспал до двух дня. Снова. Выходные были для него не временем отдыха, а временем падения в бездну. В будни хоть как-то спасала работа. Однообразная, скучная, но она была структурой, каркасом, который не давал ему рассыпаться в пыль. Но в пятницу каркас ломался, и к воскресенью он уже был вот этим существом на полу, смотрящим на лужу и до отвращения беспорядочно уложенную постель.

Внутри, как всегда, шла война. Две радикальные, взаимоисключающие оценки.

Оценка А: ты ничтожество. Посмотри на себя. Тридцать с лишним лет, а ты сидишь на полу в квартире, которую снимаешь, и не можешь даже поднять тряпку. Ты урод. Духовный и физический. Непонятно, как люди могут с тобой общаться, терпеть твое молчаливое, тягучее присутствие. Они, наверное, из жалости. Ты – ошибка. Сбой в системе. Тебе не место в этом мире. Тебе нужно исчезнуть. Просто перестать быть. Сбежать.

Оценка Б: они все идиоты. Все эти болтливые коллеги, эти соседи с их дурацкими проблемами. Они не видят, что ты – другой. Что ты чувствуешь мир тоньше, глубже. Их разговоры о ремонте, машинах и сериалах – это мышиная возня. Ты слишком хорош для этого. Ты выше. Ты мог бы свернуть горы, если бы не эта вечная усталость, это тягостное чувство, что все бессмысленно. Они просто не достойны тебя.

Между этими полюсами не было золотой середины. Был только резкий, болезненный бросок из одной крайности в другую. Сейчас доминировала оценка А. Она давила всей своей массой. Но оценка Б не позволяла себе исчезнуть. Такие моменты было особенно тяжело пережить, он будто разрывается изнутри на две части и осколки на полу хочется сжать у себя в ладони или поглотить, до безумия сжав челюсти.

Он вспомнил детство. Длинный коридор в панельной хрущевке. Крики за стеной. Не его родителей, соседские. Но он слышал их так ясно, будто они раздавались в его комнате. Он сидел на кровати, прижав колени к подбородку, и все. В школе было то же самое. Его дразнили за тихость, за то, что он не мог дать сдачи. Он не давал сдачи не из-за благородства, а из-за страха. Глубокого, животного страха, что если он ударит, в ответ ударят сильнее, и это будет больно, а главное – это будет контакт. А он боялся любого контакта. Любого прикосновения, даже взгляда. Он научился улыбаться в ответ на подколы. Кивать. Делать вид, что все в порядке. А внутри все копилось. Каждая насмешка, каждый косой взгляд, каждый крик из-за стены – все это оседало внутри плотными, тяжелыми слоями, как геологические породы. Сейчас эта толща давила на него так, что он едва мог дышать.

Он встал. Ноги были ватными. Он перешагнул через лужу, подошел к окну. За окном был серый двор, такие же серые дома, машины, люди. Все было пропитано одним цветом, но как он называется неясно. Наверное, цветом его внутреннего состояния.

И тут мысль, которая долго зрела в глубине, как абсцесс, наконец прорвалась. Она была проста и ясна, как удар колокола.

Сбежать.

Не просто уйти на прогулку. Не взять отпуск. Сбежать. Исчезнуть. Оставить все это здесь: и лужу, и разбитую кружку, и незаправленную кровать, и пачку непонятных бумаг, и прокладку для смесителя в ящике. Оставить свою жизнь, как оставляют ненужную, поношенную одежду на помойке.

Это не было решением. Это было капитуляцией. Но в его состоянии капитуляция была единственной формой свободы.

Он не стал собирать вещи. Мысль о выборе одежды, о том, что брать, а что нет, вызывала приступ паники. Он подошел к прихожей, надел первые попавшиеся ботинки, старую куртку на молнии. В кармане джинсов лежали кошелек, телефон и пачка сигарет. Он вынул телефон, посмотрел на него. Экран был чист, уведомлений не было. Никто не писал. Никто не звонил. Мир прекрасно обходился без него. Он положил телефон на тумбочку у двери. Пусть остается здесь, вместе с его старым именем, которое он ненавидел.

Он вышел из квартиры, не заперев дверь. Ему было все равно.

На вокзале он подошел к кассе. «Куда?» – спросила кассирша усталым голосом.

Он посмотрел на табло с названиями городов. Все они были одинаково чужими, одинаково бессмысленными.

«Куда-нибудь», – сказал он.

Кассирша посмотрела на него с легким раздражением. «Билеты продаются до конкретного пункта назначения».

Он ткнул пальцем в случайную строку на табло. «Туда».

Она что-то пробормотала, пробила билет. Он взял тонкий прямоугольник бумаги, не глядя на название. Заплатил наличными из кошелька. Деньги еще оставались.

Поезд был полупустым. Он сел у окна, положил голову на холодное стекло и закрыл глаза. Он не видел пейзажей за окном. Он чувствовал только вибрацию, уносившую его прочь. От лужи, от кровати, от самого себя.

Прошло несколько часов. Может, пять, может, десять. Время потеряло смысл. Внутри по-прежнему была вата, но теперь ее чуть-чуть разбавляло странное, новое чувство – чувство пустоты. Не апатии, а именно пустоты. Как будто из него вынули все внутренности и набили ватой, но теперь и вату достали. Он был полым.

Он посмотрел в окно. За ним проплывал густой, темный лес. Сосны, ели, березы с почти облетевшей листвой. Солнце клонилось к закату, окрашивая верхушки деревьев в багровые тона. Это было красиво. По-настоящему. Не так, как в городе. Дико и безразлично.

И тут его накрыло другой волной. Оценка Б. Внезапно, без перехода, стала доминировать.

Какой же это ужас – город. Эта серая коробка, в которой ты жил. Эта конура. Ты должен был сбежать давно. Посмотри на эту природу! Она настоящая. А ты – настоящий. Ты почувствовал это. Ты сделал это! Ты сбежал! Ты свободен!

Сердце забилось чаще. В глазах появился блеск. Он улыбнулся. Впервые за долгие месяцы. Это была победа. Победа над рутиной, над тоской, над собой.

Поезд начал сбавлять ход. На горизонте показались огни какого-то поселка. Маленькая, убогая станция.

Импульс был мгновенным и непреодолимым. Он вскочил с места, схватил свой ничтожный багаж – куртку на себе – и рванул к выходу. Двери открылись с шипением. Он спрыгнул на бетонную платформу, даже не оглянувшись. Поезд постоял минуту и, вздохнув, пополз дальше, унося с собой последние следы его прошлой жизни.

Он стоял на перроне и смотрел на табличку. Название станции ничего ему не говорило. Было прохладно, пахло дымом и хвоей. Темнело.

Он был нигде. Он был никто.

И это было прекрасно.

Первая ночь застала его на опушке леса, в двух километрах от станции. Он не пошел в поселок. Вид косых домишек, заборов, лающих собак вызвал у него приступ клаустрофобии. Лес казался безопаснее. В нем ощущалось пространство. Схожее с тем, что таилось внутри. Но тут была какая-то благая пустота.

Он нашел относительно сухое место под огромной елью, прижался спиной к стволу, закурил. Руки дрожали, но не от холода. От переизбытка чувств. Тот короткий период эйфории в поезде сменился тревожной, но острой ясностью. Он был здесь. Один. В незнакомом месте. Без плана.

Но тревога была иной. Она не была той гнетущей, удушающей тоской, что преследовала его в квартире. Это была тревога дикого зверя, вышедшего на новую территорию. Она заставляла кровь бежать быстрее, зрение – обостряться, слух – улавливать каждый шорох.

Он не спал всю ночь. Сидел и слушал. Шуршание листьев, крик неведомой птицы, далекий вой – волка или собаки, он не знал. Он чувствовал себя частью этого мира. Маленькой, ничтожной, но частью. В городе он был чужим, посторонним элементом, который мирился, но не принимал. Здесь он был таким же, как все: зверь среди зверей, дерево среди деревьев.

К утру его снова накрыла апатия. Эйфория выгорела, оставив после себя пепел усталости. Он был голоден, замерз и не понимал, что делать дальше. Мысль идти в поселок за едой вызывала отторжение. Вид людей, необходимость говорить, объяснять. Лучше голод.