«Тень Серебряного Леса»

«Я *нашёл* тебя, – поправил он, и в его голосе сквозила застарелая горечь тех, кто обречён на бесконечные поиски. – Разница, эльфийка, в том, что искать можно целую вечность. А найти… лишь однажды».

Он коротко кивнул на таинственную сферу. «Это не могущественный артефакт. Это – изощрённая ловушка. Любой, кто осмелится прикоснуться к драконьему оку, увидит своё будущее. Но это видение испепеляет разум, оставляя от человека лишь пустую оболочку. За последний месяц трое охотников за головами потеряли рассудок у этого пьедестала. Один из них до сих пор бродит где-то в долине, без конца повторяя собственное имя, словно боится навсегда забыть, кто он».

«Почему ты делишься этим со мной? – спросила Элиандра, не опуская кинжала. – Ты же охотник за головами. А за мою голову назначена баснословная цена».

Торвин усмехнулся – горько, без малейшей тени радости.

«Потому что твоя мать была моей тётей. Аэлия – родная сестра моей матери, Лиранны. Мы с тобой, эльфийка, кровная родня. Хотя ты и хранишь чистейшую кровь Серебрянолистых, а я… я всего лишь позорное клеймо, полукровка, плод запретного союза».

Элиандра замерла, поражённая. Ей никогда не было известно, что у матери была сестра. И уж тем более – что та бежала с человеком, нарушив священные законы клана. В их легендах упоминалась лишь полная гибель эльфов в ночь кровавого ритуала.

«Ложь…» – прошептала она, но голос её заметно дрогнул. – «Мать никогда не упоминала о сестре».

«Потому что Лиранна была изгнана, – спокойно, но с невыразимой болью ответил Торвин. – Она полюбила человека – моего отца, следопыта на службе короля. Когда клан узнал о её связи, её лишили имени и даже воспоминаний. Но до изгнания она успела произвести на свет меня. Мать прятала меня, растила в глубокой тайне, вдали от мира, в горах, пока десять лет назад её не сразила лихорадка. Перед самой смертью она оставила этот шрам…»

Он простёр руку. На его запястье, словно тайная печать, отчетливо виднелся шрам в форме ущербного месяца – древнее клеймо клана Серебрянолистых, что украшало кожу лишь жрецов и их прямых кровных потомков.

– Она велела: «Коль встретишь её дочь – покажи ей это. Она всё постигнет».

Сердце Леса, покоившееся на груди Элиандры, отозвалось нежным теплом, почти что жгучей болью. Древний камень узнал зов крови. В тот миг Элиандра ощутила, как нечто внутри неё – незыблемая стена, что возводилась ею долгих десять лет – внезапно дало трещину.

В это мгновение, словно по велению чьей-то злой воли, окружающий туман сгустился, обратившись в плотную завесу. Из его молочной мглы безмолвно выступили шестеро фигур, облачённых в мрачные чёрные плащи. На груди каждого красовался геральдический символ распахнутого свитка: эмблема Академии Магии. В их руках покоились посохи, искусно выточенные из кости, увенчанные мерцающими фиолетовыми кристаллами. Малкор прислал своих адептов.

– Прочь, полукровка! – прошипел один из них, вскидывая костяной посох. Голос его разил, словно осколки разбитого хрусталя. – Древний артефакт по праву принадлежит нашему господину. Ты недостоин даже прикоснуться к его сиянию.

Торвин не сдвинулся ни на йоту. Его пальцы, словно хищная тень, сомкнулись на рукояти кинжала, что покоился у пояса.

– Она не уступит его добровольно. И вы не исторгнете его насильно.

– Тогда оба падёте.

Костяной посох вспыхнул ядовито-фиолетовым огнём. Заклинание «Арифметика боли» бесшумной, незримой волной ринулось к Элиандре, готовое исторгнуть из её души память о матери – самое сакральное сокровище, что у неё ещё оставалось.

Но Торвин оказался проворнее.

Он рассыпал в воздух мерцающую горсть серебристой пыльцы – мельчайшие, растертые в прах листья лунодуба, которые он хранил в крохотном кожаном мешочке на шее. Пыль заполыхала в свечении колдовства, создавая мерцающее зеркало. Боль, предназначенная Элиандре, обратилась к магу, усиленная втрое. Тот исторгнул вопль, полный отчаяния, и рухнул на колени, сжимая виски. Из глаз его потекли кровавые слёзы.

– Беги! – гаркнул Торвин Элиандре, отбивая выпад второго мага своим кинжалом. – Я задержу их натиск!

– Но почему ты помогаешь мне?! – воскликнула Элиандра, пятилась к пьедесталу, где покоился артефакт.

– Потому что я жажду понять, почему она предпочла забвение, нежели жизнь рядом со мной! – голос его сорвался на надрывный хрип. – Почему моя мать избрала одинокую гибель, вместо того чтобы вернуться в лоно клана? Ответ кроется в этом артефакте. И в тебе самой.

Элиандра замерла на одно-единственное мгновение – краткий миг, разделявший первобытный страх и прорастающее доверие. Затем она резко схватила мерцающую сферу.

Мир вокруг неё раскололся. Не жгучей болью, но всепоглощающим знанием. Она увидела:

Кайран, рушащийся на колени перед ней, с клинком, пронзившим грудь, в его единственном глазу тускло мерцало раскаяние.

Малкор, приносящий в жертву свою юную ипостась у древнего алтаря в Пустошах, и его старая сторона лица, что в последний миг расцветала девственной юностью.

Себя – стоящую перед Вор'Талосом, протягивающую длань не для боя, но для примиряющего рукопожатия.

И выбор, что разверзся перед ней: клеймо рабства или истинная свобода, окончательная гибель или хрупкий баланс.

Видение рассеялось, как сон, оставив после себя лишь отголоски образов. Элиандра осталась стоять на коленях, крепко сжимая в ладонях сферу. Драконьи очи артефакта погасли – один, навсегда, обратившись в матовый, безжизненный камень. Второй же мерцал слабо, едва уловимо, отражая её потрясённое лицо.

Торвин простёрся среди поверженных тел магов. Его плащ был истерзан, на щеке зияла глубокая, кровоточащая рана, но он дышал, тяжело и прерывисто.

Элиандра подошла ближе, опустилась на колени рядом с ним, нежно прикоснулась к его ране. Алая капля её крови упала на кожу – и рана мгновенно начала затягиваться, оставляя на коже лишь едва заметный, тонкий след.

– Что ты увидела? – выдавил из себя Торвин хриплым шепотом.

– Будущее, где моя жизнь не обрывается.

– Это… хорошо?

Она взглянула на сферу. Один глаз дракона был мёртв, второй же отражал её собственный взгляд.

– Я не знаю. Но отныне мне известен путь. И я знаю, что ты – не противник.

Она аккуратно вложила уцелевший глаз дракона в потайной карман – рядом с Сердцем Леса. Два из семи фрагментов древней печати были собраны. Ещё пять ждали впереди. Торвин поднялся на ноги, опираясь на её плечо.

– Куда теперь наш путь? – спросил он.

– На запад. К старинному Королевскому тракту. Там я найду отголоски правды, хранимые теми, кто ведал истину о Великой Битве у Кровавого Ручья.

Торвин медленно кивнул. В его глубоких глазах, подобным влажному камню, впервые блеснул слабый проблеск надежды.

– Я пойду с тобой. Не как охотник. Как… родственная душа.

Элиандра не проронила ни слова. Но когда они тронулись в путь, её походка стала чуть невесомее. Впервые за десять лет она шла не в одиночестве. А в тумане за их спинами, едва они скрылись из виду, донёсся смех – леденящий, словно бездушная формула, смех, рождённый не устами, а расчётами. Малкор наблюдал. И выжидал своего звёздного часа.

Глава 4: «Гончий в покрове из чёрных вороньих перьев»

Проливные дожди хлестали землю на протяжении трёх суток. Но это был не обычный, земной ливень; это был дождь эльфийский. Каждая серебряная слеза небес, словно ведомая беззвучной симфонией, ронялась на мир, отражая в себе не сияние небес, а сокровенную память тех мест, куда она ниспадала. На мхастых валунах проступали тени минувших эпох: надежды и тревоги древних зодчих. На изумрудной листве шелестел шёпот давних ветров, принёсших вести из отдалённых владений. А на коже Элиандры ощущались леденящие прикосновения – будто скорбные слёзы матери, пролитые в ту роковую ночь ритуала.

Элиандра ступала по старинному Королевскому тракту, мастерски маскируясь под простую крестьянку, несущую лукошко с дарами леса: грибами и ягодами. Под небрежно накинутой грубой тканью её рубахи скрывались два артефакта – Сердце Леса и Глаз Дракона. Их тяжесть была не в материальной массе, а в непомерном значении. Торвин бесшумно скользил впереди, зорко осматривая путь. Его плащ, сшитый из шкур загадочных теневых лисиц, почти полностью растворялся в густой чаще по краям дороги. Их общение было скупым, лишь обрывки жизненно важных фраз: «Путь чист», «Угроза слева», «Впереди источник». Но между ними установилось молчание, которое уже не ощущалось враждебным. Скорее, оно стало… сносным. Подобно вынужденному союзу двух хищников, временно объединившихся для общей охоты.

На исходе третьих суток, с первыми лучами рассвета, Торвин замер у искрящегося ручья.

– Я покидаю тебя, – произнёс он, не удостаивая её взглядом. – Мой путь лежит на юг, к легендарной Башне Обратного Времени. Там, как я полагаю, хранятся летописи моей матери. Быть может, именно там я отыщу желанные разгадки.

Элиандра лишь молчаливо кивнула. Она прекрасно осознавала непреложную истину: каждый обречён следовать собственной тропой. Даже те, кто связан кровными узами.

– Ежели повстречаешь Малкора… – начала было она.

– Я не стану вступать с ним в поединок, – оборвал её Торвин. – Я лишь задам ему единственный вопрос. И незамедлительно покину это место. Клянусь.

Он удалился, не обмолвившись ни единым прощальным словом, оставив после себя лишь еле заметную тропу из примятых веток, уводящую к южным пределам. «Он гонится за истинами в местах, где их, вероятно, вовсе не существует», – промелькнула мысль в сознании Элиандры. Однако она не чувствовала в себе права осуждать его. Ведь и сама она искала подобное – неуловимую правду о своей матери, о своём древнем клане и о судьбоносном выборе, что предопределил закат Серебрянолистых.

На исходе четвёртого дня небесная влага наконец иссякла. Сквозь рваные облака пробилось ликующее солнце, нечастый визитёр в этих сумрачных землях. Его лучи окрасили влажные камни тракта в мерцающее золото. Именно тогда её взгляд уловил его силуэт.

На вершине пологого холма, где извивались две дороги – одна к могучему Камнеграду, другая к таинственному Серебряному Лесу – возвышалась фигура человека в броне цвета остывшего уголя. Его плащ, сотканный из бесчисленных вороньих перьев, трепетал на пронзительном ветру. Каждое перо хранил в себе вырезанную руну веры, что уже потускнела от долгих лет и застывшей крови. На его плече покоился щит, украшенный чеканным гербом: меч, безжалостно пронзающий расколотую луну. Орден Белого Пламени. Изгнанник. Кайран Безымянный.

Он не издавал боевых кличей, не обнажал клинка. Он лишь неподвижно стоял, устремив на неё единственный уцелевший глаз – правый, синий, словно бескрайнее зимнее небо над суровыми Ледяными Шипами. Левая глазница была скрыта под рваным шрамом, глубоким и древним, но Элиандра безошибочно ощущала: под этой изуродованной плотью скрывалась не пустота. Там обитала тень – жуткое эхо того, что он узрел и не сумел стереть из памяти.

– Элиандра Ветрокрад, – прозвучало из его уст. Голос его напоминал скрежет камня по камню – лишённый всяких эмоций, но отягощённый невыносимой ношей вины. – Дочь Аэлии, верховной жрицы Вор'Талоса. Последняя наследница Серебрянолистых.

Она мгновенно оцепенела. Её ладонь сама собой метнулась к рукояти «Шёпота», но кинжал так и остался в ножнах. В его глухом голосе не прозвучало и тени ненависти – лишь глубокая, всепоглощающая усталость.

– Ты ведаешь моё имя. Стало быть, ты не заурядный охотник за головами.

– Я не охотник, – парировал Кайран. – Я каратель. И явился сюда не по твою душу. А за ним.

Он едва заметно кивнул, указывая на её грудь – туда, где покоился зловещий амулет.

– Сердце Леса не является твоим законным трофеем. Оно – незаживающая рана на теле мироздания. Каждый его пульс – это ещё один шаг к неминуемому пробуждению тёмного божества. Я лицезрел последствия, когда печать истончается. В злополучной деревне у Кровавого Ручья. Малютки обращались в камень прямо на глазах у своих безутешных матерей. Земля разверзалась, поглощая жилища. Это не колдовство – это чума, разъедающая саму ткань реальности.

– Бога Равновесия, – поправила его Элиандра, её голос был твёрд. – Вор'Талос – это не воплощение тьмы. Он – первостепенная необходимость. Ты служил Священному Ордену. Тебе ли не ведать различий между кромешной мглой и всеобщим равновесием?

Черты Кайрана исказились. Не яростью, а глубокой, застарелой болью, столь же древней, как и рубцы на его изрезанном лике.

– Я постиг эту разницу в день Кровавой Бойни у Ручья. Когда эльфийские воины безжалостно истребили сотни крестьян, дабы пресечь некий ритуал. Я видел их лица – лики детей, женщин… Их истерзанные души взывали ко мне во снах на протяжении десятилетия. Каждую ночь мне является образ рыжеволосого мальчишки, который тянул ко мне иссохшую ручонку, моля о спасении от летящих эльфийских стрел.

– Тот ритуал проводили люди, – едва слышно произнесла Элиандра. – Чернокнижники из тайной Академии. Они призвали демонов, чтобы стереть деревню с лица земли и обратить души жителей в топливо для усиления Копья Раздора. Эльфы явились туда не как палачи – но как избавители. Они принесли себя в жертву, дабы прервать это чудовищное действо. Ты узрел лишь финальный аккорд. Не истоки.

Кайран застыл, словно изваяние. Его длань едва заметно вздрогнула на истёртой рукояти меча. В его единственном глазу вспыхнуло мгновенное колебание – первая, едва различимая трещина в нерушимой десятилетней убеждённости.

– Ложь. Пропаганда эльфов. Король показывал нам доказательства…

– Спроси у Торвина, – резко прервала его Элиандра. – У следопыта в плаще из шкур теневых лисиц. Его мать была там. Она была свидетельницей всего произошедшего. И она – эльфийка. Разве эльфийка способна лгать о спасении человеческих жизней?

Упоминание имени полукровки ударило Кайрана острее стального клинка. Он невольно попятился – и лишь тогда Элиандра впервые различила: на его жилистой шее, скрытое под воротником тяжелых доспехов, мерцало кольцо из эбенового дерева с крошечной каплей запекшейся крови в сердцевине. Кольцо Клятвы. Шестой фрагмент древней печати.

– Ты носишь часть великой печати, – промолвила она с тихой нежностью. – Ты хранишь равновесие мироздания, сам того не ведая. Это кольцо не проклятие. Оно – завет. Завет твоего отца, познавшего истину.

– Я ношу проклятие! – выдохнул Кайран, и его голос взорвался отчаянием. – С тех пор как мой отряд сгинул в бездне, это кольцо палит мою плоть каждую ночь. Оно нашептывает мне голосами моих мертвых братьев! Оно являет мне их лики, застывшие в предсмертных муках!

Он выхватил меч. Сталь откликнулась – не звоном металла, но абсолютной, жуткой тишиной. Клинок Ордена был выкован из черного камня, похищенного из глубин Храма Дышащих Стен. Он не отражал света. Он поглощал его без остатка, превращаясь в воплощение непроглядной тьмы.

– Отдай священный артефакт, эльфийка. И я дарую тебе быструю кончину. Милосердную.

Элиандра не ответила. Вместо этого она сделала шаг вперед – прямо под грозное острие меча. Ее сердце колотилось так оглушительно, что, казалось, Кайран должен был слышать каждый его удар.

– Убей меня, – твердо произнесла она. – Но знай: если я паду, когда Сердце Леса лежит на моей груди, печать расколется окончательно. Вор'Талос пробудится не через долгие годы – через считанные часы. И первыми обратятся в прах города людей. Твой король. Твоя непоколебимая вера. Всё, что ты оберегал, рассыплется в пепел не от эльфийских стрел, а от всепоглощающего хаоса, который ты сам выпустишь на свободу.

Кайран замер, словно статуя. Его меч дрогнул в руке. В его единственном глазу бушевала незримая борьба – десятилетняя преданность догмам Ордена против новой, хрупкой правды, что пробивалась сквозь толщу лжи.

– Ты блефуешь, – прозвучало сомнением.

– Проверь сам.

Она распахнула рубаху. Сердце Леса покоилось на ее коже – трепещущий черный камень с багровыми венами, словно живой орган. Но Кайран увидел не просто камень. Он увидел отражение в нем – не свое суровое лицо, а лик дитя из деревни у Кровавого Ручья. Мальчика с копной огненных волос, который протягивал к нему свою детскую ладонь. И в этом зыбком отражении мальчик улыбался ему – не гримасой предсмертной муки, но чистой, незамутненной благодарностью.

Меч опустился. Клинок коснулся земли, и трава под ним мгновенно покрылась ослепительно белыми цветами – первым дыханием жизни после десятилетнего бесплодия.

– Почему ты не бежишь? – прошептал он, голос его был надломлен. – Почему даруешь мне этот шанс?

– Потому что ты не враг. Ты – потерянный страж. Как и я. Мы оба оберегаем то, во что истово верим. Разница лишь в том, что ты верил в обман, а я – в истину. Но правда требует мужества, чтобы ее принять.

В этот самый миг с холма показались трое королевских стражников. Их капитан, дородный мужчина с массивной золотой цепью на шее и мясистым лицом, ухмыльнулся, обнажая золотые зубы:

– Смотрите-ка! Рыцарь-отступник и эльфийская тварь в объятиях! Король щедро заплатит за ваши головы. Особенно за твою, Кайран. Он всё еще лелеет надежду, что ты вернешься в Орден.

Кайран медленно повернулся. Его плащ из вороньих перьев распахнулся – и вороны ожили. Перья взмыли в воздух, закружив смертоносным вихрем вокруг стражников, выклевывая глаза, раздирая щеки. Это была не магия в обычном понимании – это был древний ритуал Ордена: перья, освященные кровью павших рыцарей, хранили память о врагах веры и самоотверженно защищали своего хозяина.

– Беги! – бросил Кайран Элиандре через плечо, отбивая удар меча стражника своим клинком. – Я задержу их!

– Почему?! – вскричала она, уже отступая к спасительной чаще леса.

Он обернулся. В его единственном глазу пылала не привычная ненависть – но глубокое, горькое раскаяние. И что-то еще, совсем новое – робкий луч надежды.

– Потому что ты права. Я видел лишь конец. Не начало. И я устал носить ложь, как ржавые доспехи.

Элиандра кивнула. И растворилась в лесу, ее серебристые волосы слились с изумрудной листвой.

Но прежде чем исчезнуть без следа, она бросила ему последнюю фразу – на языке Сильвандрис, который он не понимал, но кольцо на его шее отозвалось необъяснимым теплом:

– Мор'вен каэль'тира, Кайран. Талос вен'элиандр.

(«Прощай, кровь предков. Разрыв зовёт звезду».)

Кайран не постиг смысла этих слов. Но его кольцо вспыхнуло теплом – и впервые за долгие десять лет перестало обжигать его плоть. Он сразил троих стражников не из лютой ненависти, а по жестокой необходимости. И когда последний из них пал, Кайран поднял взгляд на запад – туда, куда скрылась Элиандра. Его судьба сделала резкий поворот. И Кайран Безымянный знал: рано или поздно их стези неизбежно пересекутся. Ибо выбор Элиандры отзовется эхом во всех мирах – эльфов, людей, богов. И ему предстояло сделать свой окончательный выбор, стоя рядом с ней.

Глава 5: «Стремительный исход сквозь Плачущие Топи»

Элиандра шагала уже три дня с момента расставания с Кайраном. Лесные чащи сменились пологими холмами, а те, в свою очередь, уступили место низинам, где воздух делался влажным и удушающе тяжёлым. На исходе четвёртого дня перед ней распахнулись Чёрные Болота Стенаний – безбрежное переплетение тёмных вод, разлагающихся древесных стволов и плотного тумана, не желавшего рассеиваться даже под самыми яркими солнечными лучами. Этим путём брезговали даже самые отъявленные контрабандисты. Однако Элиандра не могла себе позволить передвигаться по Королевскому тракту: гвардейцы монарха уже располагали подробным описанием её внешности. Топкие трясины таили в себе множество угроз, но всё же представлялись меньшим злом, нежели тропа, патрулируемая вооружёнными людьми.

Пелена над болотами вовсе не была обычным туманом.

Элиандра осознала это, лишь только ступив на зыбкую трясину по еле заметной тропке, сплетённой из корней вековых деревьев. Воздух здесь не казался просто влажным – он был голосовым. Каждый вдох наполнял лёгкие шёпотом, но не единичным, а множественным. Десятки. Сотни голосов. Голоса накладывались один на другой, сливаясь в неистовый хор безумия, где каждая интонация пророчила чей-то возможный конец:

«Ты утонешь здесь через три дня…»

«Меч пронзит твоё сердце в полдень…»

«Ты умрёшь от смеха, узнав правду…»

«Он предаст тебя у алтаря…»

«Ты сама выберешь смерть…»

Это были Мор'тал – призраки болот. Не просто отражения, а предвестники будущих кончин, навечно скованные в топях после великого катаклизма Вор'Талоса, когда грань между миром возможного и реального сделалась столь зыбкой, что стала почти неощутимой. Они не являлись духами покойных – скорее, отголосками того, что лишь могло произойти. И каждый, кто отваживался пройти здесь, слышал исключительно свои собственные, потенциальные финалы.

Элиандра продвигалась вперёд, предельно осторожно ступая и нащупывая палкой каждый участок тропы. Сердце Леса, покоившееся на её груди, пульсировало – не столько предупреждая, сколько неумолимо отсчитывая мгновения. Каждый удар – это шаг, приближающий её к заветной цели: Песочным Часам Судьбы. По преданиям, шептанным амулетом в её сновидениях, Старая Мэгги оберегала их на Острове Безмолвия, в самом средоточии болот.

Первый дух предстал перед ней в обличье туманной фигуры с пустыми глазницами, еле угадываемой сквозь серую пелену. Он протянул руку и коснулся её плеча. Касание было пронизывающим холодом, точно ледяная вода.

«Смерть первая», – прошелестел голос, похожий на шорох увядающих листьев. – Ты утонешь здесь. Через три дня. Вода заполнит лёгкие. Ты будешь цепляться за корни, но они предадут тебя, обратившись в тину. Последнее, что ты увидишь – луну, отражённую в чёрной воде. И ты поймёшь: это была не случайность. Это был выбор.

Наваждение обрушилось на неё подобно мощному удару в грудь. Элиандра пошатнулась, и нога её провалилась в топкую тину по самое колено. Вода была леденящей, липкой, цепляющейся за кожу, словно скрюченные пальцы утопленника. Она резко выдернула ногу – но на коже остался багровый след: кровоподтёк в форме призрачной ладони, который не исчезал, а нестерпимо пульсировал в такт с биением её сердца.

Второй призрак подкрался незаметно со спины, в тот момент, когда она осторожно пересекала гниющий ствол поваленного дерева. Его голос звучал тише прежнего, почти ласково:

«Смерть вторая. Меч Кайрана. Он поверит королю. Пронзит тебя в спину у Башни Обратного Времени, когда ты будешь беззащитна. Ты упадёшь на камни. Твои последние слова: „Почему?“ Он не ответит. Он будет плакать, но не остановится. Потому что вера сильнее раскаяния».

Элиандра резко обернулась, но призрака уже не было. Лишь её собственное искажённое отражение в луже чёрной воды: с мечом, торчащим из груди, и лицом, омрачённым глубокой болью предательства. Она отшатнулась назад и едва не рухнула в глубокую трясину, в последний момент успев ухватиться за извивающийся корень.

Третий дух оказался гораздо коварнее. Он принял облик её матери.

Аэлия стояла на небольшой кочке всего в десяти шагах, облачённая в белые жреческие одеяния, а её серебристые волосы мерцали в тумане, подобно лунному свету. Лицо её было именно таким, каким Элиандра помнила его с далёкого детства – нежным, излучающим безграничную любовь.

– Дочь моя, – произнесла она голосом, пробудившим самые потаённые воспоминания Элиандры, тем самым голосом, что она слышала в своих снах на протяжении десяти лет. – Остановись. Это дорога к неминуемой гибели. Вернись в Серебряный Лес. Спрячься среди древних руин. Просто живи. Забудь о печати, забудь о Вор'Талосе. Ты не обязана нести эту тяжкую ношу. Ты – дитя. Пусть мир пылает. Ты заслужила умиротворение.

Элиандра замерла на месте. Её сердце сжалось до такой степени, что перехватило дыхание. Долгие десять лет она тосковала по этому голосу. Долгие десять лет она существовала ради этого мига – не ради мести, а ради воссоединения.

– Мама…? – прошептала она, и её голос дрогнул, выдавая детскую растерянность.

– Да, дитя моё. Я вернулась. Вор'Талос даровал мне лишь краткий миг свободы. Но лишь краткий. Избери жизнь. Не совершай мою ошибку. Я отдала себя миру без остатка – и мир совершенно забыл меня за эти десять лет. Не будь глупышкой, дочь. Подумай о себе.

Элиандра шагнула вперёд. Затем сделала ещё один шаг. Её рука потянулась к матери, а пальцы мелко дрожали от волнения.

И тут она заметила: отражение Аэлии в воде совершенно не соответствовало её облику. В водной глади стоял тот самый дух с пустыми глазницами, а не знакомое лицо её матери. В этом диссонансе и таилась горькая правда – призрак использовал её глубочайшую боль в качестве приманки.