Пять строк из прошлого

После бани отряд повезли в кино. В кинотеатр «Минск» на Можайке, на всесоюзную премьеру к тридцатилетию Победы – «Они сражались за Родину». «Всесоюзная премьера» – означало, что в кино загоняют школьников, студентов, сотрудников всяческих НИИ и КБ… Фильм Антону понравился, хорошие артисты, только очень-очень жаль стало умершего на съемках Шукшина. И обидно, что кругом, ни в зале, ни в фойе не оказалось почти ни одного цивильного гражданина – сплошные, как у него, стройотрядные куртки.

Бадалов цепко оглядел одетых в парадное «пионеров», вопросил:

– Рабочую одежку-обувку не забыли?

– Не забыли-не забыли, – скептически проворчал Пит за всех.

Пошли пешком на станцию Немчиновка через сонный и веселый летний дачный поселок. Проехал на велосипеде почтальон с сумкой. За забором порхал воланчик – счастливые свободные люди перекидывались с утра пораньше в бадминтон. Бабка в платочке сидела на пеньке, пасла на обочинах стадо коз.

Бадалов шагал впереди, наособицу, задавая темп. Всем своим видом он показывал, что он здесь главный и никакого панибратства не потерпит. Кирилл и Антон держались вместе. Процессию замыкали Пит с Эдиком.

В который раз Антон подумал, как ему повезло попасть в стройотряд. Тяготу работы тоже можно рассматривать как везение, не правда ли? Ведь они, как и положено молодым советским людям, испытания преодолевают, правильно? Значит, выковывают свой характер, закаляют собственную личность.

Вдобавок – денег получат. Антон неоднократно, и в более юном возрасте, порывался зарабатывать – однако все его потуги не достигали успеха. В прошлом году летом пошел на почту устраиваться, его даже взяли один раз с почтальоншей сумку поносить, но потом сказали: нельзя, слишком молодой, материально не ответственное лицо.

А тут такая лафа открылась. Антон и друга своего Кирилла немедленно сагитировал, и Эдик с Питом за ними потянулись.

В физматшколе при Московском Технологическом они все проучились целый год. То была обычная история для советских вузов: при каждом факультете своя «школа» работала: на геофаке МГУ – юного географа, на журфаке – юного журналиста и так далее. Однако больше всего в Союзе действовало школ физико-математических. Стране Советов требовались умные и образованные люди. А особенно – корифеи технических наук: чтобы строить космические ракеты и подводные лодки, ядерные бомбы и сверхзвуковые самолеты.

В физматшколе МТУ училось школьников общим числом человек сто пятьдесят или двести. Два курса – девяти- и десятиклассники. После школы, три раза в неделю, приезжали в вуз, и в институтских аудиториях для них вели «пары»: лекции, семинары. Преподавали студенты, аспиранты, молодые препы. Два раза в год сдавали экзамены. Все – бесплатно. На добровольной, некоммерческой основе.

Ясно, зачем ФМШ школьникам нужна была: они в институт готовились. И подавляющее большинство в итоге поступало. А молодые препы (тогда именно так сокращали на жаргоне «преподаватель», словцо «препод» явилось гораздо позже) на школьниках тренировались. Многие из них нацеливались на профессорскую карьеру и репетиторами замышляли стать: натаскивать в будущем абитуру за деньги.

Ректору физматшколы Томилину Борису Федоровичу, в просторечии «БээФу», человеку широкому и активному, пришла в голову идея: пусть школьники, для вящего погружения в студенческую жизнь, в стройотряды летом отправятся! Он нашел поддержку в институтском комитете комсомола – и вот, пожалуйте: Антон, Кирилл, Эдик и Пит добровольцами отправились копать грунт и месить бетон в ССО.

Тоше, пока они шли на станцию, мечталось, как он поступит в институт, в ставшую родной Техноложку, и как станет каждый год ездить в стройотряд (в компании с Кириллом), а к выпуску его штормовка вся покроется разноцветными шевронами, а на спине, помимо сегодняшней «Москва-75», прибавится что-нибудь вроде «Абакан-76», Норильск-77» и так далее.

В электричке оказалось по-утреннему много народу. Основной поток тружеников схлынул, теперь в столицу ехала «белая косточка»: сотрудники министерств, НИИ, КБ и кафедр. Большинство читали: кто книги, кто журналы «Юность» или «Новый мир». Газеты – меньше: по понедельникам выходила только «Правда», да пара мужичков мусолили вчерашний «Футбол-Хоккей». В тамбурах курили, сизый дым проникал в вагон.

Антон с досадой убедился, что на студенческие штормовки никто решительно никакого внимания не обратил.

Электричка после Белорусского вокзала пошла насквозь через город, Бадалов решил, что они поедут до Каланчевки. Поезд стал замедлять ход, подолгу стоял на остановках, и бригадир начал нервничать, а когда доехали – прямо-таки весь кипел: «Хрень какая-то, еле тащится, будем теперь на метро ездить». Мальчики, наоборот, после пары недель на бетоне перестали пылать трудовым энтузиазмом и радовались передышке. Солнечный день, вагон после «Белорусской» опустел, сиди себе, смотри за окошко на Москву – сараи, гаражи, пути и виадуки…

С Каланчевки перешли по длинному подземному переходу на Казанский, а оттуда на электричке доехали до «Новой». От станции неслись – Бадалов подгонял: опаздываем! Прибыли в родной – успевший стать родным – институт: дубовые двери, широкие мраморные ступени, непременный бюст Ленина на главной лестнице. Народу мало: сессия окончилась, вступительные экзамены не начались. По коридорам пробегают только сотрудники кафедр, да взволнованная абитура, порой с родителями, несется подавать заявления.

Пришли к закрытой двери. На ней не было таблички, только номер. Нервный Бадалов выкрикнул: «Ждите!» – и куда-то ускакал.

Спустя минут пятнадцать он появился в компании бородача лет тридцати. Отомкнули дверь. За ней оказалась не аудитория и не лаборатория, а что-то вроде конторы: три или четыре стола, стулья в беспорядке, канцелярский шкаф со стеклянными дверцами. Помещение выглядело покинутым: никаких бумаг на столах или цветочков на подоконниках, на стенах – выцветшие прямоугольники от картин. Немытые окна выходят во внутренний двор института, куда доступ студентам и простым смертным закрыт – там склад под открытым небом или грандиозная свалка: все, что есть в вузе старого, забытого и ненужного, валяется во дворе; зимой барахло заносит снегом, летом мочит дождем.

– Так, товарищи пионеры, задача перед нами стоит следующая, – Бадалов начал привычно командовать, молодой сотрудник безучастно стоял рядом. – Первое. Освобождаем данную комнату от всяческого присутствия. Выносим столы, стулья и прочую хрень в место, куда укажет товарищ Семен, – кивок в сторону бородатого. – Далее. Начинаем ломать данную перегородку. Она под обоями – деревянная. Инструментом нас обещали обеспечить, – институтский Семен утвердительно кивнул. – Затем выносим мусор. А потом… Ну, когда доберемся до «потом», я объясню, что конкретно предстоит делать.

Довольно быстро все устроилось. Бородатый Семен показал мальчикам, куда выносить столы-стулья (в соседнюю аудиторию), и принес им инструмент – топор, пару гвоздодеров, лом, ножовку, шпатели и пять пар ношеных брезентовых рукавиц.

– Переодевайтесь и начинайте, – повелел «пионерам» Бадалов, – мне надо отойти по спецзаданию. – И исчез.

– Ясное дело: к бабе пошел, – пробурчал Пит.

– У тебя, Петрюндель, только бабы на уме, – усмехнулся Кирилл.

– Хорошо, не к бабе, а поспать в общаге, так тебя больше устраивает?

– Почему б не предположить, что он действительно по делам отправился? – защитил бригадира романтический Антон – скорее, из духа противоречия.

– Тоша, кто с таким блудливым видом ходит по делам? – припечатал Эдик.

– Кто за мое предположение насчет бабцы? – вопросил Пит и первым же поднял руку. К нему присоединился Эдик.

– Кто за «сон»? – спросил Кирилл и поднял две руки.

– А вы, пионер Антон? Вы, видимо, считаете, что товарищ Бадалов встал где-то на трудовую вахту? Перевыполняет план завершающего года девятой пятилетки? – вопросил Кирилл.

– Ага, встал и стоит, – пробурчал Антон.

В итоге сошлись на том, что скоро бригадира ждать не придется, а раз так, то и трудовым энтузиазмом гореть нечего. Хотя… Все равно что-то делать нужно… Антон про себя подивился, как быстро испарился в них рабочий порыв. Для того понадобилось растворить десяток квартирьеров в целом отряде незнакомых ребят, а потом попасть на тяжелый труд на бетоне, да оказаться в неласковых лапах Бадалова. Но вслух он делиться своими мыслями с товарищами не стал.

Первым делом парни проверили ящики всех брошенных столов и шкафа. Во время квартирьерства они таскали тумбочки для палаток и, бывало, обнаруживали в них кое-что интересненькое. Например, однажды нашлось полпачки египетских сигарет «Нефертити» – таких они раньше в продаже ни разу не видывали.

В столах оказалось пусто – ни единого трофея. «Жмоты», – подытожил Пит. Ни шатко ни валко снесли всю мебель в указанное место. Бадалова все не было.

– Ломаем стену? – предложил Антон.

– Ломать не строить, – заключил Кирилл и поплевав на руки, схватил лом. – Держись, родной институт! Сейчас ты у меня пойдешь под снос.

Что Антону нравилось в друге – умение пошутить, да остроумно, в любой ситуации.

Сначала от стенки отодрали обои – их оказалось три или четыре слоя. В самом низу оказались наклеены газеты.

С ума сойти, 1938 год! «Вечерняя Москва», второе августа, 10 коп.

Антон бросил работу, стал изучать напечатанное.

Фотки с какими-то несегодняшними лицами, непривычный шрифт, полузабытые названия и исторические перипетии: «Трудящиеся нашей великой Родины заявляют о готовности защищать ее от посягательств врагов… Пусть помнит японская военщина, позволившая себе наглую провокацию…»

И тут же, рядом на первой странице: «Приемные испытания в вузах, первый день…» А около: «В оранжереях Московского треста зеленого строительства началось второе цветение роз…»

На последней странице – реклама: кинотеатр «Художественный», сегодня и ежедневно звуковой фильм «Пепо». В фойе кинотеатра днем джаз-оркестр под упр. Фельдмана, вечером гавайский ансамбль при уч. арт. Марка Волховского. В «Ударнике» два фильма идут в одном сеансе: «Чапаев» и «Ленин в Октябре»…

«Открылся показательный магазин № 30, ул. Горького, 122, напротив Белорусского вокзала: имеются постоянно в большом выборе хлебобулочные изделия: сдоба, пирожные, торты, рулеты, кексы, фруктовые пироги, восточные сладости… При магазине оборудован цех по выпечке жареных пирожков, пончиков, хвороста, слоеных пирожков, кулебяк…»

Да, неплохо было бы сейчас схарчить парочку жареных или слоеных пирожков.

А дальше: «Пишущие машинки имеются в продаже …» И частные объявления. Продаются: каракулевое пальто; кровать с волосяным матрасом; два разных человека хотели бы купить велосипед… Почему с рук, а не в магазине? Дефицит? Да, в тридцать восьмом году народ жил небогато… Дальше – раздел обмена и съема жилья, в основном речь идет о комнатах, на квартиры не замахивается никто. Как и сейчас, столица ценится выше, чем периферия. За две комнаты в центре Краснодара, к примеру, просят одну комнату в Москве… А вот – в подмосковной Михайловке недалеко от станции продается стильная (так написано!) зимняя дача 43 метра с летней верандой, с личным телефоном и ванной.

Множество объявлений о приеме на работу. В куче мест требуются инженеры самого разного профиля – в основном в провинции: в Тамбове, в Дальневосточном крае, на строительстве Сталиногорской ГРЭС в Тульской области… Индустриализация, что вы хотите.

– Эй, парень, харэ зависать! – вернул Антона к действительности Кирилл.

– Подожди, интересно же!

– Товарищ пионер Антон! Для чтения вам открыты библиотеки.

– Прикольно ведь!

– Ты читать сюда пришел?

Кирюха отодрал газетный лист и двинул гвоздодером в стык двух длинных горизонтальных досок. Инструмент отскочил.

– Ах, ты сопротивляться!

Посыпались удары. Пит стал орудовать топором, Антон попытался пробить отверстие между досок ломом. Наконец Кириллу удалось со скрипом и скрежетом вытащить из стенки первую доску. Под ней открылось внутреннее пространство сантиметров в десять, набитое – видимо, для звукоизоляции – всяким хламом: опилками, скомканной бумагой, рваными тряпками. За ветошью виднелся следующий слой досок.

– Нужны носилки, – глубокомысленно проговорил Кирилл, – чтоб все это гамно вынимать да выносить.

– А так как носилки отсутствуют, можно перекурить, – подхватил Пит.

– Пора б Бадалову вернуться, – завел свое Эдик. – Время обеденное.

– Что толку сидеть курить или ныть? – резонно возразил Кирилл. – Все равно нам самим эту стенку рушить. Давайте приступим. Скинем всю эту трихомантию на пол, потом соберем.

– Вот, я слышу речь не мальчика, а мужа, – поддержал Антон. – Погнали!

– Давай, поскорее закончим, чтобы быстрей вернуться на бетон, – скептически возразил Пит, но при том перехватил у Кирилла гвоздодер и взялся отламывать доску.

И вдруг! Вместе с мусором и рухлядью, вылетающим из межстенового пространства на пол, брякнулось что-то весомое.

Мальчики обступили упавший предмет. У их ног валялся небольшой плоский параллелепипед не более десяти сантиметров в длину. Он был тщательно обернут вощеной бумагой и накрепко перевязан бечевкой.

– Ничего себе! – воскликнул Антон.

– Клад, – подхватил Кирилл.

– Вскрываем, – подытожил Пит.

Они развязали бечевку, развернули бумагу.

Взорам мальчиков предстала жестяная коробочка с надписями старинными шрифтами, древним стилем:

Наркомпищепром СССР

Гос. Конд. Ф-ка

Красный Октябрь

Москва

– Хрень, – припечатал Пит, – монпансье какое-нибудь.

– Фамильные драгоценности, – предположил Антон. – Бриллиантовое колье с изумрудами. Сокровище от дореволюционной тещи.

– Сдадим государству, – подхватил Кирилл, – получим двадцать пять процентов, плюнем в лицо Бадалову, купим шелковое белье – и в Ялту.

– Давайте уже откроем, – проклюнулся Эдик.

Кирилл развязал сверток и отворил плотно пригнанную крышку.

Внутри лежал небольшой листок, исписанный тонким красивым почерком чернильной ручкой.

– Я ж говорил – хрень! – досадливо высказался Пит.

– Этим стулом мастер Гамбс начинает очередную партию мебели, – подхватил начитанный Антон.

– Что там? Карта сокровищ?

– Ага, сокровищ! В тридцать восьмом году! Все сдано в торгсин.

Антон развернул записку и вслух прочитал:

«Эва, дорогая, любимая девочка! Что бы ты ни услышала, что бы тебе ни говорили, помни, что я ни в чем не виноват. Справедливость восторжествует, я обязательно вернусь! Но на всякий случай результаты своей работы я спрятал на даче твоего отца. На чердаке, в правом углу, если смотреть от входа, под второй половицей от угла. И если вдруг мне не удастся самому, то ты сможешь достать их и использовать, и я завещаю тебе продолжить мою работу. Я люблю тебя, Эва, и прости меня, что я, возможно, заставил тебя страдать. Твой К. П. 28/VII – 38 г.».

– Да, все тот же тридцать восьмой, что и в газетах, – с чувством добавил он от себя. – Любовное письмо.

– Ф-фигня! – с чувством выговорил Пит.

– Смотрите! – вдохновенно воскликнул Антон. – За этим ведь явно какая-то драма! Если не трагедия! Разве не интересно, что с этими людьми произошло?

– Ох, пионер Тоша, да ты у нас настоящий романтик, хе-хе: вагинострадалец.

– А ты, Петрюндель, циничный балбес! И болванистый циник!.. Короче, я забираю эту коробку и записку себе.

– Не будешь сдавать клад государству, хе-хе? А как же законные двадцать пять процентов?

– Обойдусь!

Тоша сунул коробку с запиской в свой рюкзак.

И тут растворилась дверь, и на пороге возникла персона, которую мальчики менее всего думали здесь увидеть.

– Юлька… – протянул пораженный Антон. В полуразрушенную комнату вошла его возлюбленная, точнее, его неразделенная любовь – Юля Морошкина.

Она училась с ними в одной группе физматшколы. В стройотряд ее не взяли: «Девчонок не берем!» Где она проводила лето, что с ней, парни не знали. Антон принципиально себе сказал: не буду ей звонить.

Обычная, старая как мир история, но всегда переживаемая с полным накалом – особенно когда происходит в жизни в самый первый раз.

Антон влюбился в Юлю. А она влюбилась в Кирилла.

А Кирилл – Кирилл ее не любил. Или, возможно, благородно уступал девушку другу.

Поэтому Юле ничего не оставалось, кроме как делать вид, что она просто дружит со всеми четверыми, включая Эдика и Пита.

– О, Джулай-Морнинг! – воскликнул при виде Юльки Пит, переиначив ее имя-фамилию под песню из репертуара «Юрайя Хип». И напел недурным баритоном: «There I was on a july morning Looking for love With the strength Of a new day dawning And the beautiful sun!»[1] – Произношение у него оказалось ничего, но песню он явно учил на слух, поэтому незнакомые слова «strength» и «dawning» Пит проборматывал так, что и не разберешь. Потом оборвал и вопросил снисходительно: – Ты тоже, Джулай-Морнинг, пришла искать свою любовь? – перефразируя песню и явно намекая на Кирилла. В обращении Пита с нею сквозила – как и в его обращении со всеми другими девушками – снисходительная высокомерная небрежность.

Какая красотка не будет польщена, когда в ее честь исполняют песни. Вот и Юля раскраснелась, разулыбалась. Движением руки свернула Петю.

– Концерт «В рабочий полдень» окончен.

– Ничего себе «полдень»! – проворчал под сурдинку Эдик. – Три часа дня.

– Ребят, вы не обедали? А я вам пирожков привезла, – рассмеялась Юля. – Собственного производства, с утра напекла.

– Ты слышишь, Кирилл? Она сама напекла. Какая девушка пропадает.

– Ну хватит, Пит.

– Пирожки – это хорошо, – со всей значительностью изрек Эдик. – Мы весьма проголодались.

– Да как ты нас нашла? – изумился Антон.

– О, это целая история. Вчера вечером я позвонила тебе, Тошик, домой, и мне твоя мама все о вас рассказала: что вы в стройотряде. И я с утра к вам в Немчиновку поехала. Нашла лагерь, захожу в штаб, где, спрашиваю, такие-то. «А! – говорит мне один, – вы пионеров навещать приехали?» – значит, вы у меня теперь пионеры, да? – «Пионеры сейчас далеко, – продолжает этот представительный, – с сегодняшнего дня выполняют спецзадание в родном институте». Сказал, на какой кафедре. Там и другой, кучерявый был, он говорит: «А если вы им привезли чего, пирожки, к примеру, то, – говорит, – можете их оставить, мы вечером вашим пионерам в целости-сохранности передадим» – а у самого лицо хитрое-хитрое.

– Вот комиссар, вот пройдоха!

– Ну и ничего я им не оставила, поехала сюда. А в электричках – перерыв. Короче говоря, я и сама есть хочу ужасно, не раз хотела сесть на пенек, съесть пирожок… Ну, идите, руки мойте, работники лома и топора.

И в полном соответствии с поговоркой: «Не было ни гроша, да вдруг алтын» – не успели парни вернуться, наведя на себя относительную чистоту, как появился Саня Бадалов. Вид он имел довольный, успокоенный, и Пит не преминул шепнул Кириллу: «Явно у бабы был».

Бадалов тоже проявил заботу о подчиненных – притащил целое богатство: десять бутербродов с вареной колбасой и десять – с сыром. Бутеры не выглядели рукодельными: много хлеба, мало сыра-колбасы. Явно не какая-нибудь бадаловская пассия сотворила, а купили их в институтском буфете. И запивкой бригадир обеспокоился: принес пять бутылок «буратино».

– Гуляем! – потер руки Кирилл.

Антон ревниво заметил, как значительно поглядывал на Юлю Бадалов: явно не против за девушкой приударить. «А, чтоб их всех! – с досадой думал Антон. – Пусть бы лучше Кирка с ней закрутил! Право слово, мне стало б легче!»

Юля накрыла на подоконнике. И пошел у них пир горой. Пирожки девушке удались: и с мясом, и с капустой, и с рисом-яйцами. Бадаловские бутеры меркли на фоне домашней выпечки.

– Вот спасибо тебе, Джулай-Морнинг! Угодила! Хорошая жена кому-то будет – а, Кирилл? – похохатывал Пит.

Съели все, выпили «буратино». Юля пошла выбрасывать промасленную бумагу и пустые бутылки. Бадалов сказал, что пойдет за носилками.

– Эх, сейчас бы придавить минут шестьсот, – мечтательно проговорил Эдик. – Явно мы с этим стройотрядом не досыпаем.

Вернулась Юля.

– Ох, что-то я приустала, – пожаловалась по-братски. – С шести утра на ногах.

И тут неожиданно выступил Кирилл: «А тебя сюда никто вообще не звал! Мы что, без твоих пирожков не обошлись? Шла бы ты куда подальше мелкими шагами».

Юля закусила губу. Огромные голубые глаза ее наполнились слезами. Она в сердцах выскочила из комнаты.

– Ты что, офонарел?! – закричал Тоша на друга и кинулся вдогонку за девушкой.

Догнал ее в коридоре. Пошел рядом… Что он мог сказать ей? Как утешить?

– Юлька, да не обращай ты на него внимания. Он идиот. Мы что-то ухайдокались сегодня, вот он и срывается.

Она остановилась у окна, отвернулась. Вытерла слезы.

Подумала: «Расплакаться бы. И чтобы Антон пожалел. Хотя бы он. Но нельзя. Ведь институт. День. Люди ходят».

– Прости, Антон, мне казалось, что я так любила его.

– Любила? В прошедшем времени?

Она тряхнула своими роскошными белыми волосами, сказала твердо:

– Да, все прошло.

– По-моему, кто-то здесь говорит неискренне.

– Ох, иди назад, Тошка. Тебя друзья ждут и новые трудовые подвиги.

А тут как раз навстречу – бригадир Бадалов, в каждой руке несет по паре носилок.

– О, пионер! Очень кстати. Давай, хватай одни носилки. Спасибо, барышня, за пирожки. Приходите к нам еще, – он пожирал девушку глазами.

– До свиданья, Тошик. И вам до свиданья, Саша. Всем нашим передавайте большой привет, – и Юля побежала в сторону парадной лестницы.

Они с Бадаловым взялись за носилки, тот впереди, Антон сзади, и вторую пару сверху положили поперек. Встреченные немногочисленные студенты, научные работники и тем более абитура посматривали на них с уважением: рабочая косточка, трудовой семестр, идут гвардейцы пятилетки!

В тот же вечер Антон с Кириллом продолжили выяснять отношения вокруг Юлии. После отбоя, когда все легли, они вдвоем убежали из палатки покурить. Им, «пионерам», в стройотряде курить запрещали. Даже специальный приказ по этому поводу на линейке зачитали. Во время рабочего дня Бадалову было наплевать, что они дымят, – выполнять приказ он не собирался. И «пионеры» не прятались, смолили во все тяжкие (когда курево было). А вечером и утром в лагере приходилось таиться.

Вот и в тот раз Антон с Кириллом отправились в тот аппендикс, ведущий от сортиров к забору, который поименовали Проспектом Облегчения. Закурили грубую пролетарскую «Приму» без фильтра – в стройотрядной лавке, где записывали в долг в счет будущего заработка, им курево продавать запретили. Просили купить у посторонних: шоферов автобусов, например. А когда ездили в Москву, приобрели табачок за живые деньги (которых было мало) в киоске у Новых домов.

Весь отряд сидел по палаткам: хождения после отбоя запрещались. Кто-то спал, упахавшись, однако из пары мест сквозь палатки доносился громкий веселый разговор и молодецкое ржание.

Когда парни искурили чуть не по половине сигареты, Антон наконец выговорил то, что давно собирался:

– Почему ты так обращаешься с Юлькой? Она ж так тянется к тебе. Любит тебя, – на последней фразе голос предательски дрогнул.

– Ох, Тоша, – досадливо проговорил Кирилл, но продолжать не стал.

– Ты это из-за меня, да? Уступаешь девушку другу? Вроде как: если ты видишь, что он влюблен, а ты на его пути, уйди с дороги – так[2]?

– Да не в этом дело, пионер Антон! Не в этом!

– А в чем же?

– Да не люблю я ее! Понял?! Могу по буквам: не люб-лю. Или так: не лю-блю. Понял? Я ее не лю, мля!

Антон обрадовался, конечно, однако возразил: «Но ведь можно, даже если не любишь, пойти ей навстречу…»

– Ага! – саркастически воскликнул Кирилл. – «Пойти ей навстречу»! Замечательно! То есть – что? Приманить, используя влюбленное ее состояние? Поиметь, а потом бросить? Ты извини, но лучше с самого начала: идите в попочку, дорогая Юля, – чтобы безо всяких надежд.

Они помолчали.

– Ладно. Давай еще по одной раскурим.

– Давай.

– Завтра «Союз-Аполлон» стартует. Говорят, сигареты с таким названием выпустят. Делать будут у нас, но из виргинского табачка.

– Боюсь, от виргинского в них мало чего останется. Знаешь, как работники фабрики «Ява» передают передовой опыт фабрике «Дукат»? «Мы, говорят, берем дерьмо, добавляем туда табак…» – «Ах, вы и табак добавляете?»

Антон анекдот этот слышал, но все равно рассмеялся. Переменил тему. Ему хотелось выглядеть значительным в глазах друга.

– Мой отец под старт «Союз-Аполлона» опять на полигон уехал. Первый раз в жизни такое: он в командировку, а мы тут знаем, куда, зачем и когда кто полетит… Он туда третий раз в этом году едет, много интересного рассказывал. – Кирилл попыхивал сигареткой. Оба держали их «по-окопному», в кулаке, чтобы огонька не было видно, и командир с комиссаром, запрещавшие курить, не зашухарили. – Туда, на Байконур, перед «Союз-Аполлоном» большая делегация американцев приехала. И отец рассказывал: на полигоне все стартовые площадки солдатики обслуживают. Так перед визитом всех солдатиков переодели в гражданку. А среди штатников много оказалось тех, кто по-русски спикает – из ЦРУ, не иначе. И вот один американец на КПП у такого переодетого солдафона спрашивает на чистом русском: «У тебя когда дембель?» – а тот на автомате отвечает: «Этой весной».