Жизнь, отвоёванная у смерти

Даже дворовые драки внесли свой вклад. Когда мальчишки после схватки возвращались домой со сбитыми носами и кровавыми коленками, Мухтор первым доставал кусок ткани, промывал рану арычной водой, перевязывал как умел. Его товарищи шутили: «Ты у нас не боец, а лекарь». Но для него это стало гордостью, помогать, а не добивать.

Он рос в доме, где видел несправедливость и слёзы матери. И в глубине души понимал: бороться с чужой жестокостью кулаками он не хочет. Его оружием станут руки, бинты и знания. Он выбрал путь, в котором сила измеряется не властью, а спасёнными жизнями.

И когда позже в школе ему задали вопрос: кем ты хочешь быть, он без колебаний сказал: «Врачем». В этом решении отразилось всё его детство, шум базара, материнская забота, дворовые синяки и первая встреча с болью.

Утро в махалле начиналось оживлённо: школьники выходили на улицу целыми стайками, смех и перекрикивания заполняли узкие улочки. Мальчики щеголяли новыми ремнями или кепками, девочки перешёптывались, то и дело бросая взгляды в сторону Мухтора. Он рос высоким, стройным, и в его походке уже угадывалась уверенность, будто в нём заранее жила будущая сила. Девчонки улыбались, старались пройти ближе, спрашивали у него ненужные мелочи, только чтобы услышать его голос.

Сестра Мухтора, шагая рядом, всё это видела. Она сердито поджимала губы, опускала глаза, будто боялась, что брат заметит её недовольство. В её сердце жила не зависть, а ревность, простая детская ревность к вниманию, которое ей казалось несправедливым. Она ведь делила с ним всё: дом, хлеб, заботу матери. А теперь, на улице, приходилось делить и его улыбки.

Иногда она нарочно тянула брата за рукав, громко что-то спрашивала или начинала спорить с ним, лишь бы отвлечь от чужих взглядов. А он только смеялся, не придавая значения её маленьким хитростям. Но в глубине души он чувствовал: сестра любит его так, как никто другой, и именно поэтому не хочет уступать его внимание другим.

Эти утренние сцены оставили след в его памяти. Он рано понял, что человеческие чувства сложнее простых слов, любовь всегда соседствует с ревностью, радость с обидой. И что близкие, даже ссорясь из-за пустяков, остаются самыми дорогими людьми.

В махалле праздники были словно маленькие вселенные, где каждый дом становился частью большого торжества. Утро начиналось с шума кастрюль, с запаха свежего масла и жареного мяса, который разносился по узким улочкам. Мужчины собирались у больших казанов: кто чистил морковь, кто мыл рис в огромных тазыках, кто раскладывал дрова под очагом. Казан шумел, шипел,

и в этот звук вплетались голоса соседей, смех, подшучивания.

Женщины в разноцветных платках несли на подносах лепёшки, пахлаву, нарезанные фрукты. Они шептались, переговаривались, спорили о рецептах, как будто именно от этого зависела судьба праздника. Дети, сбившись в стайки, вертелись рядом, ловили каждое движение, ждали, когда взрослые отвлекутся, чтобы стащить кусочек мяса или хрустящую корочку лепёшки.

И вдруг над махаллей взлетали звуки карная и сурная. Эти медные трубы не просто играли, они разрывали воздух, наполняя его дрожью. С этого момента праздник превращался в настоящее представление. Мужчины выходили в просторных чапанах, хлопали ладонями, взмахивали руками и начинали танец. Молодёжь подхватывала, смеялась, подпрыгивала, гремела каблуками по каменным плитам двора. Музыка захватывала всех, даже старики, опираясь на трости, отбивали ритм ногами.

Но за весельем всегда скрывалась другая сторона. Когда чарки с самогоном или бутылки вина шли по кругу, в воздухе сгущалось напряжение. Молодые парни, разгорячённые и гордые, бросали друг другу вызовы взглядом, словом. Стоило лишь искре задеть и драка вспыхивала среди танца. Пыль поднималась, рубахи рвались, кулаки мелькали. Женщины в ужасе кричали, старшие пытались разнять, дети с замиранием сердца выглядывали из-за стен.

Но назавтра всё снова возвращалось в привычное русло. Те, кто бился, пожимали друг другу руки, садились рядом за пловом

и смеялись, будто ничего не случилось. В махалле знали: обида не должна жить долго, иначе разрушит саму ткань жизни.

Для Мухтора эти праздники были как живое зеркало человеческой натуры. Он видел, как радость соседствует

с яростью, как смех может обернуться криком, а драка, дружбой. В этом была вся правда жизни: люди слабы, горды, но умеют прощать. Эти уроки впитывались в него незаметно. Позже, среди окопов и госпиталей, он вспомнит свадьбы и праздники махалли

и поймёт: война не изменила человеческую природу, радость

и жестокость всегда идут рядом.

Отец Мухтора был статным человеком, его фигура выделялась в толпе, а голос звучал так, что даже на базаре к нему оборачивались. Он никогда не носил форму, но вечерами любил рассказывать истории о том, как в XIX веке, ещё при царской власти, в Узбекистане забирали юношей на военную службу.

Он описывал, как солдатские партии проходили по кишлакам и махаллям, как матери рыдали у ворот, а отцы отдавали сыновей

с тяжёлым сердцем. «Тогда это была настоящая беда, говорил он, попасть в солдаты значило исчезнуть на долгие годы, а иногда

и навсегда». Его слова звучали гордо, будто он сам видел эти времена, хотя сам никогда не служил. Для соседей это были поучительные рассказы, для детей, первые уроки истории.

Соседи слушали его с почтением, ведь умение говорить было ценностью не меньшей, чем богатство. Мужчины кивали, соглашаясь, женщины украдкой бросали взгляды, восхищаясь его статной фигурой. Для махалли он был символом силы

и достоинства, и его называли не иначе как «Бек ака».

Но дома за его блеском скрывалась тень. Суровый и гордый на людях, он приносил в семью холод и раздражение. Жена была его полной противоположностью, она молча слушала рассказы мужа, пока он грел руки у танчи и говорил о судьбах народа. Но её глаза выдавали усталость, а руки, постоянный труд.

Мухтор, ещё ребёнком, смотрел на отца и слышал его истории о чужих страданиях. Он видел, как тот умел вызывать уважение в глазах других, но дома не находил добрых слов для своей семьи. И именно в этом контрасте у мальчика рождалась первая серьёзная мысль: сила мужчины не в рассказах и не в славе, а в том, как он умеет беречь близких.

Для Мухтора отцовские речи стали не только историей, но

и предупреждением. Он дал себе клятву: когда вырастет, никогда не позволит, чтобы рядом с ним плакали так же, как матери тех юношей, которых забирали на службу.

Как рассказывал отец в XIX веке и начале XX, после вхождения Туркестана в состав Российской империи, служба в армии для местных жителей имела особую судьбу. Узбеки долгое время освобождались от прямого военного призыва. Империя больше нуждалась в их налогах, в труде и податях, чем в штыках. Поэтому вместо солдатской повинности узбеки платили так называемую «подушную подать» или «войсковой налог».

Однако времена менялись. В начале XX века, особенно во время Первой мировой войны, положение изменилось. В 1916 году вышел указ царя о мобилизации «инородцев» Средней Азии на тыловые работы. Это не была служба в регулярной армии

с оружием в руках, но не было и лёгкой долей. Юношей забирали строить дороги, копать траншеи, работать на заготовках для фронта.

Эта мобилизация стала для узбеков настоящим ударом. Во-первых, это было нарушением старого обещания, что их не будут брать в армию. Во-вторых, людей вырывали прямо из полей во время сбора урожая, обрекая семьи на голод. И, в-третьих, условия труда были настолько тяжёлыми, что многие погибали от болезней и истощения.

В народной памяти осталась горечь и бунт 1916 года («Уркун» в Киргизии и восстания в Фергане). Люди восстали против насильственной мобилизации, потому что понимали: эта служба не имела ничего общего с честью и защитой родины. Это было рабство на чужой войне.

По соседству с лавкой его отца, где торговали мужской одеждой, стояла другая, особенная. Не было в ней ни ярких тканей, ни громких криков зазывал. Здесь царил иной мир: запах сушёных трав, горечь порошков, блеск стеклянных баночек. Это была лавка аптекаря, старика, которого уважали все.

Отец Мухтора и аптекарь дружили долгие годы. Их лавки стояли рядом, и каждое утро они обменивались приветствием, делились новостями, помогали друг другу. И потому Мухтор

с самого детства чувствовал себя в лавке аптекаря как дома. Старик не гнал его, напротив, улыбался, сажал рядом и показывал свои баночки, колбы, весы.

Мальчик, ещё не достававший до прилавка, заворожённо слушал, как старик объясняет, для чего каждая трава, как из горсти порошка можно снять жар или облегчить боль. Другие дети забегали, чтобы поиграть и тут же выбегали обратно, а Мухтор оставался. Ему было интересно всё: и шуршание бумаги, когда аптекарь заворачивал лекарство, и металлический звон весов,

и таинственные записи на полках.

Аптекарь любил его за серьёзность и живой ум. «Ты не просто смотришь, ты понимаешь», говорил он, протягивая мальчику простые поручения: подать ложку, подержать свечу, вынести узелок до ворот. Для старика, чьи собственные дети не желали учиться ремеслу, Мухтор стал почти учеником, маленьким наследником его знаний.

С годами эта привязанность крепла. Всё, что другим казалось скучным и непонятным, для мальчика было чудом. Он чувствовал: здесь прячется не просто ремесло, а тайна спасения. И именно эта близость к аптекарю стала первой искрой, которая когда-то приведёт его к выбору, посвятить себя медицине.

Однажды аптекарь отложил ступку и подозвал его:

– Подойди, мальчик. Видишь эти корни? – он достал из корзины связку сухих, скрученных корешков. – Они сильнее любого железа, если знаешь, как их правильно сварить.

С этого дня Мухтор уже не был просто наблюдателем. Он стал маленьким помощником: держал лампу, когда темнело, подавал ступку и пестик, аккуратно сворачивал бумажные кулёчки для порошков. Иногда аптекарь доверял ему самое важное, отнести лекарство больному. И мальчик, сжимая узелок в руках, чувствовал себя причастным к настоящему чуду.

Особенно он любил возвращаться вместе со стариком из домов, где были больные. Люди поднимали глаза, полные благодарности, и казалось, будто смотрят не только на аптекаря, но и на него. В такие минуты сердце Мухтора светилось, он видел, что может быть полезным, пусть даже в малом.

Старик всё больше привязывался к мальчику. Его собственные дети не проявляли интереса к ремеслу, а тут был любознательный мальчик, который впитывал каждое слово. «Ты не просто смотришь, ты понимаешь», – повторял он, и в этих словах звучало доверие.

Так началась их особая дружба, дружба старого мастера

и юного ученика. Для Мухтора лавка аптекаря перестала быть просто соседней мастерской. Она стала храмом знаний, где каждое растение хранило тайну, а каждое лекарство было надеждой.

С годами доверие аптекаря к Мухтору крепло. Старик видел: мальчик не приходил ради забавы, он искал знания. И однажды он решился открыть ему то, что не рассказывал даже своим детям.

– Запомни, – говорил он, держа в руках пучок сухих трав, – у каждой травы есть два лица. Одно лечит, другое может покалечить. Всё зависит не от самой травы, а от того, кто держит её в руках.

Он показывал, как отличить сушёный корень солодки от похожего сорняка, который мог вызвать жар и слабость. Учил, как правильно сушить листья так, чтобы они не потеряли силу, и как хранить порошки, чтобы они не брали влагу. Для Мухтора это были настоящие чудеса: простые стебли и корешки, знакомые с детства, вдруг превращались в оружие против болезни.

Старик брал ступку, бросал в неё несколько сухих лепестков и толок до тех пор, пока воздух не наполнялся густым ароматом. Затем поднимал голову и говорил: Всё дело в мере. Немного, спасение. Много, яд. Эти слова врезались в память мальчика сильнее любого наказания или наставления.

Иногда они вместе отправлялись в сады за махаллой. Аптекарь показывал, как искать нужные растения в траве, как по запаху и цвету отличить полезное от пустого. Он учил смотреть внимательно: у каждой травы своя «душа», и только тот, кто умеет слушать, поймёт её силу.

Вернувшись в лавку, старик рассказывал истории: о том, как однажды спас целую семью во время моровой хвори, приготовив отвар из простых полевых цветов; о том, как ошибся один молодой лекарь и чуть не отправил в могилу здорового человека. «Знание без осторожности, страшнее болезни», – повторял он.

Для Мухтора эти уроки были не просто игра в науку. Он ощущал, что прикасается к тайне, которую несут через поколения. В глазах старика мелькала искра: «Может, именно этот мальчишка станет продолжателем моего дела».

Каждый вечер, возвращаясь домой, Мухтор держал в руках маленький кулёчек с сушёной травой, подарок от аптекаря. Он не знал ещё, что впереди его ждут настоящие битвы с болью

и смертью, но сердце уже чувствовало: его дорога будет идти рядом с теми, кто нуждается в помощи.

С каждым днём доверие аптекаря к мальчику крепло. Если раньше Мухтор только наблюдал и помогал по мелочам, подержать ступку, подать свечу или вынести мусор из лавки, то теперь старик начал поручать ему то, что было настоящей частью ремесла.

Однажды вечером аптекарь позвал его ближе и протянул маленький узелок из коричневой бумаги, завязанный бечёвкой.

– Отнеси это бабушке Саодат, сказал он негромко. – У неё сердце болит. Скажи: по щепотке в тёплой воде, утром и вечером.

Мухтор принял узелок обеими руками, будто это была не просто трава, а драгоценность. В груди защемило, он впервые чувствовал себя взрослым, нужным. Дорога к дому старой Саодат показалась длиннее обычного: он шёл осторожно, боясь уронить или перепутать.

Когда старуха открыла дверь и взяла лекарство, её глаза наполнились благодарностью. Она тихо благословила мальчика, коснувшись его головы рукой. В этот миг Мухтор понял: это не просто поручение. Это, первый шаг к большому пути.

На обратном пути он шёл уже другим человеком. В голове звучали слова аптекаря, в сердце теплилось чувство гордости. Он впервые осознал, что его руки могут облегчить чужую боль, что даже маленький узелок порошка может быть важнее любых игр или детских забав.

С этого дня он стал ждать новых поручений. Каждое из них укрепляло в нём мысль: его место, там, где нужен труд, терпение и забота. И хотя он ещё был мальчиком, внутри у него уже рождалась уверенность: однажды он станет тем, кто не только несёт лекарства, но и знает, как ими спасать.

Однажды, когда лавка опустела и шум базара стих за окнами, старик-аптекарь подозвал Мухтора ближе. Его голос был негромким, но в нём звучала особая серьёзность, которой раньше мальчик не слышал.

– Сынок, – начал он, – всё, что ты видел и чему я тебя учил, это не для богатства и не для славы. Это знание, чтобы не дать человеку умереть без надежды. Запомни: лекарство может быть в траве, в слове и даже в капле воды, если подана она

с добротой. Но зло оно приносит, если сердце того, кто лечит, пусто.

Мухтор слушал, затаив дыхание. Для него это звучало как тайна, как священные слова, которые нельзя забыть. Старик положил ему на плечо руку, тёплую и тяжёлую, словно передавал вместе с этими словами всю свою жизнь.

– Береги это, продолжил аптекарь. – У меня есть сыновья, но они не захотели продолжать ремесло. А ты, понял суть. Знание это твоё, раз уж ты его полюбил.

Эти слова стали для Мухтора клятвой. Он вышел из лавки и почувствовал, будто нёс в себе невидимую ношу, не узелок

с порошком, а целый мир доверия и милосердия. Именно тогда в его сердце родилось настоящее решение: быть человеком, который спасает, а не разрушает.

Позже его ждали школа, суровые учителя, армейские порядки, война. Но он всегда будет помнить: его путь начался здесь, в маленькой лавке среди баночек и трав, под взглядом старого аптекаря, который поверил в него больше, чем в собственных детей.

И это завещание старика навсегда стало его путеводной звездой.

То лето ещё хранило видимость спокойствия. На базаре спорили о цене на арбузы, в арыках журчала прохладная вода, дети бегали по улицам, и лишь редкие шёпоты взрослых приносили в дом тень тревоги: «говорят, война всё ближе…». Для мальчика эти слова были непонятны, но их холод он ощущал нутром.

Ночью, когда улица засыпала, а в доме стихал даже треск углей, он просыпался от липкого ужаса. Сначала это был шорох ветра в лозах или плеск воды в арыке, но во сне эти звуки превращались в гул пушек, в раскаты разрывов. Ему снились крики женщин, бегущих по родным улочкам, и дым, затмевающий голубое ташкентское небо. В этих снах рушились стены домов, знакомые дворы засыпало пеплом, и даже мать, та, что всегда была опорой, прятала лицо в ладонях, будто не могла спасти.

Мальчик просыпался в поту, с колотящимся сердцем. Ему нужно было убедиться, что мать рядом, что всё ещё цело, что их дом стоит. Но тревога уже жила в его груди, как предчувствие, которое не отпускает.

Иногда он выходил во двор. Небо было огромное, усыпанное звёздами, и всё вокруг казалось мирным. Но чем ярче сияли эти звёзды, тем отчётливее в его воображении вспыхивали огненные картины войны. Казалось, само небо предупреждало его: испытание не за горами.

И там, под этим звёздным шатром, он впервые задумался

о своём будущем. Не о торговле, не о ремесле, как другие мальчишки махалли, а о защите. Он представлял себя не воином

с оружием, а человеком, который спасает, тех, кто бежит, кто плачет, кто остаётся беспомощным. Он клялся самому себе: его сила будет не в кулаке, а в милосердии.

Эти ночные страхи стали его первой школой мужества. Он понял: страх можно превратить в цель. Сны не были просто детскими кошмарами, они готовили его к будущему пути. Когда-нибудь крики и разрывы, которые он видел во сне, станут реальностью. Но вместе с ними в его сердце уже жила клятва: он будет рядом, он будет тем, кто не позволит никому остаться без надежды.

Так, среди мирного Ташкента, ещё до первых фронтовых выстрелов, в мальчике зародилось чувство долга, тихое, но незыблемое, которое поведёт его через всю жизнь.

Ночь в ташкентском доме была тиха. Лампа коптила, тени дрожали по стенам, и Мухтор сидел за низким столиком, держа в руках карандаш. Перед ним лежал чистый лист бумаги, и сердце билось так, будто он собирался сделать шаг, от которого зависела вся его будущая жизнь.

Он недавно узнал, что в далёком Азербайджане существует особый медицинский гарнизон. Там готовят молодых людей не только к военной службе, но и к врачебному делу. Эта весть потрясла его: это была не просто армия, где оружие и приказы,

а место, где можно спасать жизни.

Он долго колебался, но в ту ночь решился. «Я подаю заявление», вывел он корявыми буквами. Каждая строка была не просьбой, а клятвой самому себе. Его решение рождалось из слёз матери, из уроков старого аптекаря, из внутренней жажды быть полезным.

Через несколько недель в дом принесли конверт. Бумага пахла дорогой, чужими городами, и руки дрожали, пока он читал короткие, строгие строки:

«Вы приняты. Через 10 дней явиться в военкомат для отправки».

Эти слова ударили в сердце сильнее любых признаний. Без лишних украшений, без длинных объяснений, лишь холодная официальность. Но для него это был зов судьбы.

Он спрятал бумагу под подушку, как самое дорогое. С этого дня каждая минута его жизни наполнилась ожиданием. Вечерами он садился во дворе, смотрел на звёзды и представлял: через десять дней он уже будет на чужой земле, в Азербайджане, среди людей

в форме, где его будут учить хранить жизни.

Именно это письмо стало рубежом: мальчик из ташкентской махалли превращался в будущего медика. Его дорога к войне,

к подвигу и к вечности начиналась с короткой строчки, «через

10 дней явиться».

Махалля жила своей привычной жизнью, словно сама вечность поселилась в её арыках и дворах. Лето стояло тёплое, густое, наполненное запахами самсы, жареного нута, сладкой дыни. Во дворе одного соседа гремел казан, готовили плов к свадьбе.

В другом доме звенели сурнаи и карнаи, на улицу выходил праздничный шум. Старики сидели в тени тутовника, перебрасывались шутками и спорами о политике и ценах на редис, а женщины хлопотали у ворот, раскладывая на подносах вишни

и урюк. Дети носились с криками, бросали в арык камешки

и смеялись, будто знали, их детство бесконечно.

Но для Мухтора всё это уже было иным. Каждая мелочь, каждый звук, каждый запах казался прощальным. Он шёл знакомыми тропками и ловил себя на том, что запоминает всё, словно хотел сохранить в сердце каждую деталь: скрип ворот, запах виноградной лозы, звон медных пиал, даже крики петухов на рассвете. Ему чудилось, что двор смотрит на него глазами старого друга, понимая: мальчик вырос и уходит в иную судьбу.

В последний вечер он собрал друзей. Они гоняли мяч по пыльной улице, дрались и тут же мирились, падали в арыки и смеялись до слёз. Но в глубине сердца Мухтор чувствовал тяжесть: кто знает, вернётся ли он когда-нибудь к этим голосам, к этим лицам? Когда игры закончились, он отошёл в сторону и присел

у арыка. Вода журчала тихо, отражая звёзды, и тоска пронзила его душу, словно сама ночь прощалась с ним.

Он медленно прошёлся по двору. Рукой гладил шероховатую кору тутового дерева, к которому ещё недавно привязывал самодельные качели. Черпал воду из арыка ладонями, пил жадно, будто хотел утолить жажду на годы вперёд. Прислушивался

к шороху виноградной лозы над головой и понимал: каждое мгновение здесь становится вечностью.

Прощание было без слов. Ни с двором, ни с соседями, ни

с друзьями. Всё происходило внутри, в его сердце. Радость

и страх шагали рядом: радость от того, что впереди ждёт новая дорога, и страх от неизвестности. Но именно здесь, в любимой махалле, он почувствовал: мальчик, бегавший босиком по арыкам, остаётся позади. Завтра он станет другим, солдатом, медиком, защитником.

И когда рассвет заиграл розовым светом по стенам их дома, Мухтор посмотрел в последний раз на двор, где прошло его детство. Он молча поклонился сердцем родной земле и вышел за калитку, оставляя за спиной мир, который навсегда останется в его памяти.

Глава №2

Лето 1940 года в Ташкенте стояло жаркое и густое, словно само солнце пыталось задержать его в родных дворах. Но приказ был твёрд, и выбора не было, пришло время уходить. У калитки мать крепко прижимала к груди узелок с вещами, отец молчал, словно каменный, а соседи прощально кивали. Всё выглядело так, будто сама махалля затаила дыхание, провожая своего сына

в дорогу.

На вокзале кипела жизнь. Женщины украдкой вытирали глаза краями платков, дети хватали отцов за руки, не желая отпускать. Молодые парни, такие же, как он, пытались держаться уверенно, но в их взглядах отражался страх перед неизвестностью. Поезд медленно тронулся, и гул колёс стал для Мухтора не просто звуком дороги, это было прощание с детством. За окном мелькали арыки, поля, махалли, всё то, что он любил, и что теперь оставалось позади.

В вагоне кто-то запел протяжную узбекскую песню, печальную, но сильную. Другой рассказывал о невесте, которую оставил дома. Третий пытался шутить, что их отправляют купаться на море. Но Мухтор знал: впереди не отдых, а армия, дисциплина

и тяжёлый труд.

Когда поезд пересёк границы, воздух стал другим. Азербайджан встретил его запахом виноградников, шумом моря

и величием гор, каких он никогда не видел. Всё было чужим, язык, еда, даже интонации людей, но в этом чужом он почувствовал вызов. Его определили в санитарное подразделение: теперь его путь, учёба на военного медбрата.

Дни были расписаны до минуты: строевая подготовка утром, занятия по анатомии и перевязкам днём, дежурства в госпиталях вечером. Ночи уходили на конспекты и повторение пройденного. Он впервые держал в руках хирургический инструмент, бинты, склянки с лекарствами и почувствовал: это его дорога. Всё, чему учил старый аптекарь в ташкентской лавке, теперь оживало на практике.

Слова матери «береги людей» звучали в его сердце, как внутренний приказ. Они помогали выдерживать усталость и страх. Но в разговорах среди солдат уже витала тень будущего. Кто-то тихо шептал: «Гитлер не остановится», другой добавлял: «Будет война». Эти слова ложились на душу камнем.

И тогда Мухтор понял: стук колёс, который вёл его

в Азербайджан, был не началом службы, а предвестием великого испытания. Его жизнь уже поворачивала к войне, к боли, к раненым. Но в сердце он чувствовал: именно здесь, среди чужого края и тяжёлой науки, он обретает своё предназначение, быть тем, кто спасает.

Баку встретил Мухтора сурово. Город жил под солнцем, густым запахом моря, нефти и раскалённого камня. Здесь всё было иначе: вместо тенистых дворов махалли, ровные каменные улицы, вместо шумного базара, гул военных частей, вместо голоса матери, резкие крики сержантов.