Переводы британских историй

С четырнадцати лет он сидел на скамье в полутемной каморке, по одну сторону – «старик», по другую – Свод законов, и получал свои полкроны в неделю. В сорок восемь он все так же сидел на скамье в этой же каморке, потолок которой за это время трижды подвергался побелке, с тем же самым пресс-папье и Сводом законов, но зарабатывал 30 шиллингов в неделю. Однако теперь уже он сам, Эдвард Бичинор, был «старик», и другой непременный 14-летний паренек, – наверное, уже тридцатый по счету в «династии» офисных мальчишек, – сидел у него в помощниках.

На протяжении всей этой бесконечной и бесплодной временнóй пустыни он делал все одно и то же: принимал все те же решения, писал те же письма, вел те же счета, лгал все так же и мыслил все так же. Он не узнал ничего, кроме своего ремесла, и не позабыл ни о чем, кроме счастья. Он никогда не был женат и никогда никого не любил, не был повесой и вообще не уклонялся от респектабельности. Он был успешен, потому что выбрал цель и с помощью настойчивых усилий добился ее.

В глазах жителей Берсли это был очень приличный, морально устойчивый человек, настоящий бакалавр, знающий и образованный, хороший клиент, отличный чиновник, узколобый осел, экономный покупатель, интеллигентный гражданин – в зависимости от угла зрения.

Пожизненное следование сильной привычке повергло его в колею более глубокую, чем русло реки. Его мнения касательно любого предмета давно уже не менялись, и он, сам не зная того, являл собою часть фундамента величия Англии. В 1892 году, когда все Пятиградие1 было взбудоражено знаменитым наследственным делом семьи Уилбрахам, в котором мистер Форд участвовал на стороне защиты, Эдварда Бичинора, в то время 48-летнего, впервые оторвали от его скамьи и послали в Рио-де-Жанейро в составе комиссии, чтобы снять показания важного свидетеля, ни за что не соглашавшегося приехать домой.

Старый чиновник был полон гордости и чувства собственной значимости по причине своего избрания на эту роль, но мысль о путешествии наполняла его смутным беспокойством и тревогой. Он утратил гибкость и дрожал, подобно юной девице, когда ему предстояло получить какой-то новый опыт.

По пути из Рио-де-Жанейро судно на две недели задержали в карантине в Ливерпуле; там с ним и случился первый приступ лихорадки. Через восемь месяцев приступ повторился, и Бичинор слег в постель в последний раз, проклиная Провидение, семью Уилбрахам и Рио – всех вместе.

Марку Бичинору было тридцать – он был на 19 лет моложе брата. Высокий, нескладный, широкий в кости, он имел скорее свирепую и отталкивающую внешность, однако женщины, казалось, все без исключения любили его, хотя он редко снисходил до бесед с ними. Вероятно, в его диковато блестящих черных глазах было нечто, безмолвно взывавшее к их сочувствию и покровительству, придавая ему скромный и задумчивый вид, некую романтичность, контрастировавшую с громадной неуклюжей фигурой молчаливого слона.

Марк был управителем небольшой фабрики по производству фарфора в самом дальнем из пяти городов – Стаффордшире, в пяти милях от Берсли. Хорошо понимая в посудном деле, он тем не менее никак не мог заработать на нем. У него был мечтательный темперамент изобретателя. Это был человек идеи, который мог запросто забыть пообедать и спокойно жил дома посреди полного беспорядка и запустения.

Однажды он испортил на 150 фунтов хорошей посуды, обжигая ее в новой печи собственного изобретения; ему пришлось три года жестко экономить, чтобы заплатить за посуду и построить печь. Он был импульсивно и опрометчиво щедр, а субботние вечера и воскресные дни посвящал страстной пропаганде идей братства, свободы и равенства.

– Правду ли говорят, что ты собираешься жениться на дочери Сэмми Меллера из Хэнбриджа? – спросил Эдвард слабым, дрожащим голосом человека, измученного продолжительной болезнью.

Марк стоял в ногах у больного, опершись локтями о латунную спинку кровати. Как большинство мужчин, он чувствовал себя нервозно и как-то глупо в комнате больного, и деликатность предмета, вопрос о котором был так прямо поставлен, добавила ему смущения. Он быстро оглянулся на девушку у окна; та стояла к нему спиной.

– Возможно, – ответил он. – Я еще не делал формального предложения.

– Но у нее ведь, кажется, нет денег?

– Нет.

– Тогда тебе понадобятся для начала. Ты знаешь, Марк, семь лет назад я оформил завещание на твое имя.

– Спасибо, – поклонился Марк.

– Но это при условии, – добавил больной, нахмурившись, – что ты прекратишь свои социалистические разговоры. Я слышал, будто ты собираешься стать секретарем Трудовой Церкви в Хэнбридже или что-то в этом духе?

Хэнбридж – столица, метрополия Пятиградия, а его Трудовая Церковь – самая дерзкая и влиятельная из местных организаций, наполовину секретная, но неотступная и неутомимая, имеющая целью построить новый демократический рай и новую демократическую землю путем постепенной бескровной революции. Эдвард Бичинор прошептал это внушающее ужас название с горькой усмешкой ненависти человека, который, взобравшись высоко над уровнем толпы, горячо противится любому расширению или облегчению того трудного пути, который он преодолел.

– Да, меня приглашали занять эту должность, – ответил Марк.

– А за какую плату? – спросил старший брат с саркастической усмешкой на пересохших губах.

– Безвозмездно.

– Марк, дружок, – сказал старший, смягчаясь, – у меня есть семьсот фунтов и этот дом. Что ты думаешь об этом?

Даже когда весь мир с его богатствами навек уплывал из рук умирающего, сознание этого великого достижения расчетливости и самоограничения наполняло Эдварда Бичинора чувством удовлетворения. Сумма в семьсот фунтов, какую многие люди могли растратить в одну ночь и наутро забыть, казалась ему невероятно большой.

– Я знаю, ты всегда был очень бережлив, – вежливо сказал Марк.

– Оставь ты эту старую Трудовую Церковь, – старый Бичинор вложил в эту фразу весь свой остывающий пыл, – брось ее, и все это твое – и дом, и деньги.

Марк помотал головой.

– Хорошенько подумай! – сердито воскликнул больной. – Говорю тебе: ты можешь потерять все, до последнего шиллинга!

– Значит, придется это пережить.

Наступило молчание.

Каждый из братьев был непререкаем в своем решении, и другой знал это. Эдвард мог бы сказать: «Я умираю. Сделай это для меня, прошу». А Марк мог бы ответить: «В такой момент я могу сделать для тебя все – кроме этого. Этого я не могу. Прости».

Такой обмен любезностями, пожалуй, ослабил бы напряжение готовой лопнуть струны, однако мысль о том, что состояние Эдварда следует учитывать, не представлялась братьям приличной моменту, ибо сама природа обоих была жестокой, грубой, резкой.

Наконец больной повернулся набок со стоном.

– Позови адвоката, – сказал он, – я перепишу завещание.

Это было странное требование: все равно что велеть приговоренному к казни пойти поикать себе палача. Однако Марк ответил совершенно естественно:

– Хорошо. Мистера Форда, я полагаю?

– Форда? Ну нет! Неужели ты думаешь, что я позволю ему вмешиваться в мои семейные дела? Пойди к молодому Байнсу, он живет на нашей улице. Пусть идет немедля. Он должен быть дома в субботний вечер.

– Отлично. – Марк повернулся, чтобы выйти.

– Ну все, юноша, прощай. Не заходи в эту комнату, пока не узнаешь, что я в гробу. Понял?

Марк помедлил самую малость и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Однако девушка, до этого неподвижно стоявшая у окна, успела выскользнуть следом за ним.

Есть женщины, спокойные лица которых, кажется, всегда скрывают некую загадку. Мало кто знает их; чаще они проходят мимо вас на улице или сидят неподвижно, как сфинксы, в церкви или театре, но память об их чертах, неотступно возвращаясь, тревожит вас. Они могут принадлежать к любому классу общества: их можно встретить и в машбюро, и в алмазах. Часто у них тонкие, длинные губы и округлый подбородок, но главный их признак – тонкий, крутой вырез ноздрей и рисунок век.

Их взгляд и легкая улыбка как бы поощряют вас, хотя и носят оттенок злого превосходства. Когда они смотрят на вас из-под своих опущенных век, вы чувствуете, что у них есть своя скрытая внутренняя жизнь, далекая от обыденности, и что они знают много такого, что вам неизвестно. Как будто их души во время предыдущих воплощений соприкасались с тайными силами природы и получили таинственное безымянное качество, которое выше всех преходящих атрибутов красоты, мудрости и таланта. Они существуют, и этого достаточно – в этом их гений.

Может быть, они сами управляют теми тайными силами, может быть, являются их проводниками, может быть, они уже действительно знают (но не могут сказать) ответ на вечное «почему?», а может, они сами вовсе не загадка для своих простых душ, – этого никто не может с уверенностью утверждать.

Все, кто знал Мэри Бичинор в доме ее двоюродного брата, в часовне, на фабрике гончарных изделий Титуса Прайса, думали: «что-то в ней такое есть…» – и не договаривали фразы. Ей было двадцать пять, и последние семь лет она жила под одной крышей с Эдвардом после скоропостижной смерти своих родителей. Они договорились, что Эдвард будет ее содержать, а она – вести его хозяйство. Она настояла на разрешении работать самой и, чтобы чувствовать право на это, сама платила 18 пенсов в неделю девочке, приходившей делать ежедневную мелкую работу по дому.

Мэри Бичинор была художницей. Художницы Пятиградия как класс чем-то напоминают еще более знаменитых фабричных работниц из Ланкашира и Йоркшира – независимых до безобразия (благодаря высокой зарплате), любящих украшения и яркие цвета, громкоголосых, агрессивных, но при всем при этом достаточно приветливых, верных, пылких, как и остальные женщины Саксонии.

Художницы имели перед фабричными работницами то преимущество, что были более сдержанны в поведении, очевидно, благодаря тому, что их древнее ремесло требует большого терпения, да и работают они в более человеческих и спокойных условиях. Мэри Бичинор трудилась у Прайса в «отделе полос и линий» художественного цеха. Вы, наверно, не раз удивлялись геометрической точности широких и узких цветных полос по краям чашек и блюдец и даже, может быть, задумывались над тем, как это достигается. А эти линии рисовала рука девушки, верная, как рука самого Джиотто, с помощью простых инструментов – пары кисточек и маленького вертящегося столика – «карусели». 48 часов в неделю Мэри Бичинор просиживала возле своей «карусели».

Нажимая на педаль, она помещала чашку или блюдце на крутящийся диск, одним движением пальца придавала изделию центральное положение, а затем плотно прижимала к нему кисточку, обмакнутую в краску, и в три секунды чашку или блюдце опоясывала цветная полоска. Взяв другую кисть, она таким же манером наносила тонкую линию ниже полосы.

Это повторялось с большой скоростью, час за часом, неделя за неделей, год за годом. Мэри могла за день нанести узор более чем на тридцать дюжин чашек и блюдец, по полтора пенса за дюжину. Визитеры, которым Титус Прайс время от времени показывал свое ветхое предприятие, иногда спрашивали с любопытством: «Она что же, только это и делает?» – «Да, все то же», – отвечал хозяин, гордясь явлением столь незыблемой монотонии. – «Это удивительно. Как она выдерживает? У нее такое утонченное лицо», – и Мэри снова оставалась в одиночестве.

Ей даже не приходило в голову, что она делает монотонную работу. Это была ее работа – такая же естественная, как сон, как вязанье, которым она всегда занималась в обеденный перерыв. Спокойная и молчаливая регулярность работы стала частью ее самой, углубляя ее всегдашнюю неподвижность и налагая свою печать на ее внутреннее состояние. Она не дружила с другими художницами в цеху, не принимала участия в их более шумных занятиях, не поддерживала их разговоры, не интриговала с их мужчинами. Но девушки любили ее, уважали, сами не зная почему. Начальство же называло Мэри Бичинор «превосходной девушкой».

Итак, Мэри сбежала вниз следом за Марком. Он остановился в узкой прихожей, где едва могли разминуться двое, и взглянул на нее вопросительно. Девушка была невысокой и тоненькой и казалась рядом с ним просто малюткой. На ней была одна из ее лучших вещей – малиновое шерстяное платье, надетое, во-первых, ради визита врача, а во-вторых, ради субботнего вечера. Поверх платья надет был простой белый фартук. Холодные серые глаза сверкали гневом, щеки были бледны, опущенные углы рта говорили о презрительном негодовании. Куда подевалось приобретенное с годами невозмутимое спокойствие Мэри Бичинор! Однако Марк вначале даже не понял, что она возмущена, не увидел под бледностью и спокойствием этого лица внутренней бури.

Она взяла его за рукав и потянула в полутемный маленький кабинет, уставленный мебелью из красного дерева и конского волоса, восковыми цветами под стеклом, увесистыми томами с золотым обрезом.

– Это стыдно и жестоко! – прошептала она, как будто боясь быть услышанной умирающим на втором этаже человеком.

– Вы думаете, я должен был уступить? – спросил Марк краснея.

– Нет, – быстро сказала она, подойдя к нему и положив руку ему на плечо. Эта ласка, такая невинная, неожиданная и спонтанная, пронзила его как током. Эти двое были мало знакомы и едва ли встречались в последнюю неделю: Марк редко бывал в Берсли. – Вы не поняли меня: это ему должно быть стыдно. Я сердита неимоверно.

– Вы сердиты? – изумился он.

– Да! – Она подошла к окну и, подергивая шнур от гардин, смотрела на быстро темнеющую улицу за окном. – Так Вы собираетесь позвать адвоката? Я бы на Вашем месте не стала этого делать.

– Но я должен, – сказал Марк.

Она обернулась: – Но что он будет делать со своими драгоценными деньгами? – прошептала она.

– Ну… может быть, оставит Вам.

– Ну нет! Я к ним и не притронусь: они Ваши по праву. Может быть, Вы не знаете, но, когда я появилась в его доме, мне совершенно ясно дали понять, что я не могу рассчитывать ни на какое приданое. Кроме того, у меня есть свои деньги… Господи! Да не страдай он сейчас так сильно, я бы поговорила с ним об этом сама – в первый и последний раз за всю мою жизнь!

– Я Вас умоляю: ни слова ему об этом. Мне не нужны его деньги.

– Но их должны получить Вы! Забирая их у Вас, он поступает несправедливо!

– Что сказал доктор сегодня? – спросил Марк, желая поменять тему.

– Сказал, что надо ожидать кризиса в понедельник, и тогда Эдвард должен сразу умереть, как будто приняв синильную кислоту.

– Не раньше понедельника?

– Он так считает.

– Я, конечно, не обижаюсь на Эдварда. Я позвоню завтра утром и приду. Может быть, он ничего и не скажет, увидев меня. А Вы расскажете мне, что случится сегодня.

– Я не пущу адвоката в дом, – пригрозила она.

– Видите ли, – робко сказал Марк, выходя, – я Вам уже говорил, денег мне не надо – я мог бы их отдать на благотворительные цели; но, как Вы думаете, может, мне следует уступить, притвориться – ради его спокойствия, чтобы он умер тихо и мирно? Я бы не хотел, чтобы он умер, ненавидя…

– Никогда, ни за что! – воскликнула она.

Когда Мэри вошла обратно в комнату к Эдварду, он спросил с опаской, о чем они там только что говорили.

– Так, ни о чем, – ответила она с храброй и успокоительной интонацией. – Пора принимать лекарство, Эдвард.

Перед тем как дать больному лекарство, она выглянула в окно и проводила глазами фигуру Марка, скрывающуюся за поворотом дороги. Он, в свою очередь, уносил перед глазами ее образ. Он думал о том, что более сильного, более правдивого сердца он никогда не встречал, что эта удивительная девушка так жаждет правды и справедливости. А всего неделю назад он считал Мэри неплохой девушкой – но томной и вялой!

Часы уже пробили девять, когда мистер Байнс, адвокат, постучался у дверей. Мэри, поколебавшись, молча провела его наверх, в то время как он учтиво извинялся за то, что не смог прийти раньше. Это был молодой шотландец, выходец из провинции, купивший небольшую бесперспективную практику в городе и за два года превративший ее в немалый процветающий бизнес подвигом энергии, смелости и такта, – сочетание, секрет которого доступен некоторым шотландцам.

– Вот, Эдвард, мистер Байнс пришел, – тихо сказала Мэри и, поправив больному подушки, вышла на кухню.

Газовый рожок светил слабо, но она не стала усиливать свет. Придвинув старое дубовое кресло-качалку с сиденьем из камыша поближе к камину, в котором еще теплился огонь, она стала потихоньку покачиваться во мраке.

Примерно через полчаса на лестнице вверху прозвучал голос Байнса:

– Мисс Бичинор, Вы не могли бы подняться к нам сюда? Нам нужна Ваша помощь.

Она подчинилась, хотя и не сразу.

В спальне мистер Байнс, сидя на корточках возле камина и держа в зубах авторучку, побрасывал уголь в огонь. Когда она вошла, он поднялся.

– Мистер Бичинор пожелал изменить свое завещание, – сказал он, не выпуская авторучки изо рта. – И я прошу Вас быть свидетелем.

Маленькая комната казалась до отказа заполненной Байнсом: таким большим, мясистым и настойчивым он был. Вся мебель, даже комоды, на его фоне казалась кукольной, а Бичинор, слабый и изможденный, выглядел мертвым манекеном в постели.

– Ну, мистер Бичинор, – отряхивая руки, адвокат взял с туалетного столика свеженаписанную бумагу и, расправив ее на крышке картонной коробки, показал ее больному. – Вот ручка, я помогу Вам держать ее.

Бичинор взял ручку. Желтое морщинистое лицо его в неровных красных пятнах, как будто плохо загримированное, было покрыто испариной, и каждое нелегкое его движение, даже простое поднятие головы, показывало полное изнеможение. Он бросил на Мэри взгляд, полный недоверия и подозрений.

– Что в этом завещании? – спросила Мэри.

Мистер Байнс внимательно посмотрел на девушку, которая стояла подле больного с другой стороны, механически поправляя сбившиеся простыни.

– К тебе это не имеет отношения, – сказал Бичинор, недобро глядя на нее.

– Свидетелю не обязательно знакомиться с содержанием завещания, – сказал Байнс.

– Я ничего не подписываю не глядя, – возразила она с улыбкой, и глаза из-под полуопущенных век сверкнули на мистера Байнса.

– Ха! Я понимаю. Законная осторожность, влияние Вашего кузена. Но позвольте Вас уверить, мисс Бичинор, – это простая формальность. Завещание должно быть подписано в присутствии двух свидетелей; один из них – Вы, другой – я.

Мэри посмотрела на лицо умирающего с искаженными болью чертами и покачала головой.

– Скажите Вы ей, – прошептал тот в горьком отчаянии, падая на подушки и уронив ручку, которая оставила кляксу на одеяле.

– Ну ладно, мисс Бичинор, если это вам так необходимо… Завещатель, мистер Бичинор, оставляет своему брату Марку двадцать гиней в знак того, что он не держит на него зла и прощает ему. Все остальное имущество должно быть продано, а вырученные средства отданы в Северную Стаффордширскую больницу, где будет организована «койка Бичинора». Если что-нибудь останется, это отдать в Кассу взаимопомощи судебных чиновников. Вот и все.

– Я не желаю иметь ничего общего с этим.

– Да Вас никто и не заставляет, милочка. Вы лишь должны засвидетельствовать подпись завещателя.

– Я не буду свидетелем этого: я не хочу видеть это подписанным.

– Проклятая сучка, – слабо прошипел Бичинор. Он чувствовал, как у него крадут законные плоды многолетней утомительной бережливости. Эта девчонка не давала ему осуществить свою предсмертную волю! С ним, Эдвардом Бичинором, богатым и проницательным человеком, играли как с ребенком!

Он был слишком слаб, чтобы громко выразить возмущение, но мысленно от всего своего огорченного сердца проклинал Мэри.

– Позовите в свидетели кого-нибудь другого, – попросил он адвоката.

– Минуточку, – сказал Байнс. – Мисс Бичинор, Вы хотите сказать, что готовы пренебречь последним желанием умирающего?

– Я хочу сказать, что не желаю помогать умирающему совершить преступление.

– Преступление?

– Да, – отвечала она, – преступление. Семь лет назад мистер Бичинор завещал все своему брату Марку. Марк его единственный брат и вообще единственный родственник, не считая меня. Эдвард знает: мне не нужны его деньги. Северная Стаффордширская больница, о Боже! Конечно, преступление!.. Какое Вы имеете право, – обратилась она к Эдварду, – наказывать Марка только за то, что его политические взгляды…

– Это к делу не относится, – прервал ее адвокат. – Завещатель имеет право поступить со своим имуществом как ему угодно, не называя причин. Так что, мисс Бичинор, прошу Вас, будьте благоразумны.

Мэри замолчала.

– Да что с ней говорить… Пригласите другого свидетеля.

Больной даже приподнялся с подушек, произнося эти слова, но тут же упал обратно без сил.

Мэри промокнула ему лоб, убрав назад мокрую прядь спутанных волос. Эдвард со стоном открыл глаза. Байнс сложил завещание, положил его в карман и быстро вышел из комнаты.

Мэри слышала, как он открыл входную дверь, а затем вернулся к лестнице.

– Мисс Бичинор, – позвал он. – Можно Вас на минутку?

Мэри спустилась.

– Пройдемте на кухню, – продолжила она и включила поярче газовый рожок. – Здесь светлее, чем в прихожей.

Он облокотился на высокую каминную полку, она положила руку на белую поверхность стола из ели. Между ними на полу расположилась, мурча, черепаховая кошка.

– То, что Вы делаете, очень серьезно, мисс Бичинор. Как адвокат мистера Бичинора, я должен узнать истинные причины Вашего поведения.

– Я Вам их уже назвала. – Она смотрела насмешливо.

– Ну, касательно Марка… – вежливо продолжал адвокат, – мистер Бичинор объяснил мне. Брат бросил ему вызов.

– Но при чем тут завещание?

– Между прочим, Марк помолвлен. Можно узнать, не Вы ли его невеста?

Мэри промолчала.

– Если это так, – продолжал он, – то чисто по-человечески я восхищаюсь Вашей отвагой. Но, тем не менее, завещание должно вступить в законную силу.

– Невеста – мисс Меллер из Хэнбриджа.

– Я схожу позову чиновника из моей конторы. Вижу, что Вы упрямы и непостижимы. Через полчаса вернусь.

Когда он вышел, Мэри закрыла двери на все засовы и поднялась наверх.

Почти час прошел, пока снизу раздался стук. Мистеру Байнсу пришлось разбудить своего клерка. Но Мэри не пошла к дверям, а открыла окно в спальне и выглянула. Была мягкая, но беззвездная ночь. На Трафальгарской дороге было тихо, только паровой автомобиль с шумными гуляками, возвращавшимися из Хэнбриджа – этого центра увеселений – скользил, громыхая, по направлению к Берсли.

– Что вам угодно? Зачем вы тревожите добропорядочных граждан в ночное время? – произнесла она нарочито громким шепотом. Двери заперты, и я не могу выйти к вам. Приходите утром.

– Мисс Бичинор! Впустите нас. Я Вам приказываю.

– Бесполезно, мистер Байнс.

– Я взломаю двери! Я достаточно силен и настойчив. Вы заходите слишком далеко.

В следующую минуту двое внизу услышали скрип засовов. Мэри стояла перед ними слабо различимой в темноте, но запрещающей вход фигурой.

– Если это вам так необходимо – поднимайтесь, – холодно сказала она.

– Побудьте в коридоре, Артур, – сказал Байнс. – Я скажу, когда Вы понадобитесь. – И он поспешил по лестнице следом за Мэри.

Эдвард Бичинор лежал на спине. Его ввалившиеся глаза стеклянно уставились в потолок. Кожа на изможденном лице, обтянувшая выступающие кости, утратила свой лихорадочный румянец. Теперь она была зеленоватой, белой, желтой… Рот был широко раскрыт. Черты лица носили устрашающе саркастическую печать – простой физический результат болезни, – однако двум зрителям показалось, что этот жалкий и разочарованный раб собственной бережливости одним усилием воображения осуществил всю полноту человеческих желаний и намерений.

– Можете идти. Вы не понадобитесь, – сказал мистер Байнс, возвращаясь, клерку.

Адвокат никому не рассказывал о том, что произошло этой ночью. Да и зачем? Для чего?

Марк Бичинор по старому завещанию унаследовал семьсот фунтов и дом своего брата.

Мисс Меллер из Хэнбриджа так и остается мисс Меллер – ее руки формально не просили. Но Марк, секретарь Трудовой Церкви, женат. Мисс Меллер, с вполне простительным вздохом превосходства, называет его жену «странноватым тихим маленьким существом, которое и мухи не обидит».

* * *

Роберт Льюис Стивенсон

Дверь в замке Малетруа

Дени де Больё не было и двадцати двух лет, а он считал себя взрослым мужчиной. В то время, грубое и воинственное, молодые люди формировались рано – если ты побывал в бою и участвовал в дюжине рейдов, убил врага и знаешь кое-что о стратегии, некоторое щегольство в походке вполне простительно.

Он поставил на конюшню свою лошадь, обиходив ее с должной заботой; не спеша отужинал в гостинице, а затем в прекрасном расположении духа вышел в сумерках навестить друга. Было бы гораздо мудрее остаться у огня и завалиться спать, так как город был полон войск Бургундии и Англии, и, хотя у молодого человека был пропуск, никакой пропуск не помог бы ему в случае стычки.