Шашисты. Повести о двух гениях

Он смотрел на доску перед ним. Картонная, потертая, с едва заметной разлиновкой. Не мраморный столик ЦДСА, не шелковая ткань чемпионатов мира. Здесь не было ни вспышек фотокамер, ни затаённого дыхания зала. Был только скрип стула, фырканье старика по имени Лейб напротив и далёкий гул нью-йоркского трафика.

– Ну, Адам, начинай, – сказал Лейб на идише. – Ты же у нас апостол, как я слышал.

Адам вздрогнул. Это слово здесь, в этом убогом раю эмигрантов, прозвучало как насмешка. Но в голосе Лейба не было издевки. Была лишь усталая констатация факта, как «дождь идет» или «чай остыл». Здесь он не был Святым. Он был Адамом, новым русским дядей, который неплохо двигает шашки.

Он сделал первый ход. Просто ход. Не гамбит Святого, не система Арона, не тончайшая подготовленная ловушка. Просто шашка на стандартное поле. Нулевой дебют. Начало без прошлого.

Ход Лейба был предсказуем. Адам видел всю игру наперёд на десять ходов. Его ум, отточенный на анализе позиций мировой сложности, автоматически просчитывал эту примитивную партию до матча. Но в этом не было прежней жажды – сокрушить, доказать, блистать. Было странное, почти буддийское спокойствие. Он двигал фигуры, как монах перебирает чётки. Не для победы. Для процесса.

Мыслью он вернулся в прошлый четверг, на чемпионат Москвы 1968 года. Зал Дворца пионеров. Он, Адам Иосифович Святой, международный гроссмейстер, должен был одержать красивую победу в стиле «летящих шашек» для статьи в «Советском спорте». Он выиграл. Сухо, технично, без полёта. После партии к нему подошёл замредактора. – Адам, народ ждет красоты. Граждане хотят видеть искусство. Ты же наш Апостол. Он тогда смотрел на свою фамилию в турнирной таблице, отпечатанную на машинке. «Святой». Это было клеймо. Ожидание. Тяжелый, не свой плащ.

Здесь, в «Парадизе», никто не ждал апостольства. Здесь ждали, что он заплатит за кофе доллар и не будет спорить из-за ничьей.

Лейб неожиданно сыграл в грубейшую «западню новичка». Адам замер. Его пальцы сами потянулись сделать элегантный, разящий ответ – комбинацию, которую он находил в шесть лет. Но он остановил руку на весу. Зачем? Чтобы блеснуть перед Лейбом, который через минуту забудет об этом? Чтобы напомнить себе, кем он был?

Он выбрал другой ход. Простой, солидный, ведущий к тихой, невыразительной позиции. Почти к ничьей. Это был акт величайшего смирения. Отказ от дара. Отказ от бремени.

– Ой, умно, – пробормотал Лейб, почесав щеку. – Ничего не разберу.

В этот момент, глядя на недоуменное лицо старика, на потёртую карту доски, на свой простой ход, Адам почувствовал это. То самое.

Освобождение.

Он был никто. Ни советский чемпион, ни герой, ни Апостол. Он был просто игрок. Человек за доской. Его личность больше не была загромождена титулами, ожиданиями, идеологией. Он стёр сам себя до чистого холста. Нулевой дебют.

Внезапно игра обрела новый вкус. Он стал замечать не математическую глубину, а физическую фактуру: желтоватый оттенок светлых шашек, мелкую трещинку на темной, прилипшую крошку на краю доски. Он слышал не тиканье шахматных часов, а бульканье кофеварки и жалобную мелодию русской песни из радиоприёмника за стойкой.

Он сделал ещё один ход. Теперь уже не для победы или ничьей. А просто чтобы продолжить это состояние. Состояние чистого присутствия. Бытия в «здесь и сейчас», которое не снилось ему ни в одном из дворцов спорта.

Партия закончилась вничью через двадцать ходов. Лейб пожал плечами. – Ничьяшная позиция. Ладно. Зато поумничали.

Адам кивнул и откинулся на спинку стула. Через грязное окно он видел неоновую вывеску магазина «Одесса». Он думал не о проигранных титулах, не о украденных теориях, не о разбитой карьере. Он думал о том, что завтра, в субботу, здесь снова соберутся такие же, как он, «никто». Будут играть на доллар партия. Спорить. Смеяться. Жить.