Схоластика: история, метод, наследие. Том 2

Ансельм Кентерберийский. Прослогион // Сочинения. – М.: Канон, 1995. – С. 124; Бибихин В. В. Ансельм Кентерберийский. Слушание себя // Вопросы философии. 1997. №9. С. 175.

3: «Меч спекулятивной мысли»: диалектика как оружие.

«Мечом» в этой метафоре выступает логический аппарат, прежде всего – искусство спора (диалектика). Зарубежный историк философии Фердинанд ван Стеенберген отмечает, что схоластика XI—XII веков превратила диалектику из инструмента обучения в «оружие теологического исследования». Петр Абеляр в своей «Да и Нет» (Sic et Non) демонстрирует виртуозное владение этим оружием, сталкивая противоречащие авторитетные высказывания. Отечественный переводчик и комментатор Н. В. Брагинская указывает, что целью Абеляря была не деструкция, а «закалка истины через испытание противоречием», подобно закалке клинка. Этот метод стал основой схоластического quaestio и будущей университетской disputatio.

Van Steenberghen, F. Aristotle in the West. The Origins of Latin Aristotelianism. – Louvain: Nauwelaerts, 1970. – P. 65—67; Брагинская Н. В. Комментарий к «Истории моих бедствий» Петра Абеляра // Абеляр П. История моих бедствий. – М.: Республика, 1992. – С. 217.

4: Поздняя оценка: от «завоевания» к «картографированию». Пределы и наследие метафоры.

Поздние комментаторы, особенно неотомисты XX века (Ж. Маритен, Э. Жильсон), развивали эту метафору, но смещали акцент с военного завоевания на систематическое исследование. Жильсон писал, что схоластика – это «разум, методично разворачивающий содержание веры, чтобы представить его как связную умопостигаемую систему». Критики же (начиная с гуманистов Возрождения) видели в этой метафоре указание на агрессивность и сухую формальность схоластического метода. Современный отечественный медиевист В. П. Лега оценивает «рыцарство разума» как продуктивную, но внутренне напряженную модель: «Это была попытка отвести разуму максимально возможное поле для автономии внутри огражденного верой пространства. Успех этой модели на два века определил лицо европейской науки, а ее кризис предопределил смену парадигмы».

Жильсон Э. Философия в средние века. – М.: Республика, 2004. – С. 231; Лега В. П. История западной философии. Часть 1. Античность. Средневековье. – М.: ПСТГУ, 2019. – С. 345—346.

Внешний импульс как культурный шок и катализатор: встреча с греко-арабским научным миром

Крестовые походы оказали на интеллектуальное развитие Западной Европы влияние, выходящее далеко за рамки своих первоначальных религиозно-военных целей. Важнейшим их культурным следствием стало непосредственное и масштабное соприкосновение европейских народов с более развитыми и сложными цивилизациями – византийской (греческой) и исламской (арабской). Это столкновение, носившее характер как конфликтный, так и коммерческо-культурный, привело к «культурному шоку», за которым последовало осознанное заимствование. В результате в относительно замкнутую интеллектуальную жизнь латинского Запада хлынул поток новых научных материалов (текстов, идей, методов) и мощнейшее вдохновение, которое коренным образом трансформировало содержание и методы схоластической науки.

1: Механизмы передачи: не только войны, но и дипломатия, торговля, переводы. Прямое влияние крестовых походов на переводческую деятельность часто преувеличивается. Основными каналами передачи знания стали другие, более мирные точки контакта: Сицилия (где правили норманны, арабы и греки), Испания (особенно Толедо после Реконкисты) и отчасти Южная Италия. Именно здесь, как отмечает зарубежный историк науки Чарльз Бернетт, сложились «интеллектуальные пограничные зоны», где христиане, мусульмане и евреи совместно работали над переводами. Крестовые походы же, по словам отечественного востоковеда М. А. Заборова, «создали общий культурный фон, атмосферу интереса и напряженного внимания к миру Востока, что сделало труды переводчиков востребованными».

Burnett, C. The Coherence of the Arabic-Latin Translation Program in Toledo in the Twelfth Century // Science in Context, 2001, 14 (1—2), P. 249—288; Заборов М. А. Крестовые походы. – М.: Изд-во АН СССР, 1956. – С. 312.

2: «Множество новых научных материалов»: что именно было обретено. Поток новых материалов был поистине революционным. Европа получила доступ к:

· Полному корпусу Аристотеля: Не только «Органона» (логики), но и его фундаментальные труды по физике («Физика», «О небе»), метафизике («Метафизика»), психологии («О душе») и этике («Никомахова этика»), часто с комментариями Авиценны (Ибн Сины) и Аверроэса (Ибн Рушда).

· Работам арабских ученых: Математические, астрономические и медицинские трактаты Аль-Хорезми, Аль-Фараби, Ар-Рази (Разеса), которые на столетия опережали западные знания.

· Греческим научным текстам: Через арабские переводы и позже напрямую из Константинополя – труды Птолемея (астрономия), Евклида (геометрия), Галена (медицина).

Отечественный исследователь Г. Г. Майоров подчеркивает, что это была не просто сумма книг, а альтернативная научная парадигма с развитой традицией рационального, часто аристотелевского, естествознания.

Майоров Г. Г. Формирование средневековой философии. Латинская патристика. – М.: Мысль, 1979. – С. 402—405.

3: «Вдохновение»: сдвиг в методе и масштабе мышления. Полученные материалы принесли не только новые ответы, но и новые вопросы и, что важнее, новый уровень системности. Зарубежный философ Ален де Либера пишет, что встреча с аристотелизмом через арабских комментаторов «заставила латинский Запад осознать саму идею философии как всеобъемлющей, автономной и рациональной системы объяснения мира». Это вынудило схоластику XIII века (Альберт Великий, Фома Аквинский) перейти от комментирования отдельных сентенций к построению грандиозных «Сумм», пытающихся синтезировать веру и этот новый, мощный разум. Ранние переводчики, такие как Герард Кремонский, работавший в Толедо, видели в своей миссии именно «восполнение недостающего» (suppletio defectus) латинской культуры.

де Либера А. Средневековое мышление. – М.: Праксис, 2004. – С. 158—160.

4: Поздняя оценка: от «рецепции» к «творческому усвоению» и конфликту. Поздние комментаторы XX века переосмыслили этот процесс не как пассивную «рецепцию», а как активное творческое усвоение (appropriatio), породившее внутренние конфликты. Отечественный медиевист П. П. Гайденко отмечает, что усвоение аристотелизма вызвало «глубочайший кризис в схоластике», вылившийся в спор об универсалиях и аверроистский конфликт о двойственной истине. Церковные запреты на чтение Аристотеля (Париж, 1210, 1277 гг.) были реакцией на этот вызов. Таким образом, внешний импульс не просто обогатил, но и расколол интеллектуальный ландшафт, создав напряжение, которое стало двигателем дальнейшего развития. Американский историк Эдвард Грант заключает, что без этого «встречи» европейская наука не совершила бы качественного скачка к позднесхоластическому натурализму, заложившему основы для науки Нового времени.

Гайденко П. П. Эволюция понятия науки. Становление и развитие первых научных программ. – М.: Наука, 1980. – С. 276—278; Grant, E. The Foundations of Modern Science in the Middle Ages. – Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1996. – P. 23—24.

Синхронность культурных форм: единство «интеллектуального ренессанса» Франции XII века

«Интеллектуальный ренессанс» Франции в XII веке не был ограничен сферой философии и теологии; он проявился как синхронный и стилистически взаимосвязанный подъем в самых разных областях церковной и светской культуры, образуя единое смысловое поле. Расцвет латинской поэзии, обновление церковного красноречия и рождение готического стиля в архитектуре демонстрируют общие принципы рационального построения, гармонизации сложного и стремления к возвышенной ясности, которые роднят их со схоластическим методом.

1: Латинская поэзия как «упражнение в изящном разуме»: Гильдеберт Лавардинский. Творчество Гильдеберта Лавардинского (ок. 1055—1133), епископа и поэта, которого позднейшие филологи (например, немецкий исследователь Эрнст Р. Курциус) считают одним из самых совершенных латинских поэтов Высокого Средневековья, отражает интеллектуальную утонченность эпохи. Его поэзия – не просто религиозная лирика, но сложное сплетение античных реминисценций (Овидий), патристической глубины и современной ему теологической рефлексии. Отечественный переводчик и комментатор М. Л. Гаспаров отмечал, что «поэзия школы Шартра, к которой принадлежал Гильдеберт, была школой мысли, где отточенная форма служила чехлом для отточенной идеи». Эта «поэзия ума» (poesis intellectualis) является прямой параллелью к диалектическим упражнениям схоластов, демонстрируя ту же работу по гармоничному соединению разнородных элементов (античного наследия и христианского чувства) в новое элегантное целое.

Curtius, E.R. European Literature and the Latin Middle Ages. – Princeton: Princeton Univ. Press, 1991. – P. 123—125; Гаспаров М. Л. Избранные труды. Т. I: О поэтах. – М.: Языки русской культуры, 1997. – С. 456—458.

2: Церковное красноречие как диалектика убеждения: техника проповеди. Церковное красноречие (арс praedicandi) в XII веке переживает трансформацию от импровизированных экзегетических бесед к строго структурированному жанру университетской проповеди. Исследователь ораторского искусства А. И. Боннар считал, что «XII век стал высшей точкой французского кафедрального красноречия» именно благодаря влиянию зарождающейся схоластической методологии. Проповедь начинает строиться по модели дискурса (sermo modernus): с четким делением на тему, развитие через подразделения (distinctio), подтверждение авторитетами и логическое заключение. Зарубежный медиевист Ж. Ле Гофф видит в этом прямое влияние «ментального инструментария» схоластики, где «искусство памяти, искусство диспута и искусство проповеди подпитывались одними и теми же приемами классификации и аргументации». Красноречие становится публичной формой диалектики, обращенной к спасению души.

Bonnard, A. Histoire de la littérature française. T. 1. – Paris: Payot, 1958. – P. 134 (цит. по рус. изд.); Ле Гофф Ж. Интеллектуалы в средние века. – СПб.: Изд-во СПбГУ, 2003. – С. 89—91.

3: Готическая архитектура как «схоластика в камне»: структурный параллелизм. Готический стиль, возникший в регионе Иль-де-Франс в середине XII века (базилика Сен-Дени аббата Сугерия), часто и неслучайно сравнивают со схоластикой. Этот параллель, глубоко разработанный зарубежным искусствоведом Эрвином Панофским, показывает не просто сосуществование, а структурное изоморфное единство. Панофский утверждает, что готическая архитектура и схоластический сумма руководствуются одним принципом «манифестации целого через прозрачное членение частей» (manifestatio). Каркасная система (нервюры, аркбутаны), делающая зрение несущих элементов, аналогична логической структуре Суммы теологии Фомы Аквинского, где каждый вывод вытекает из предыдущего и общая система становится «прозрачной» для разума. Кафедральный собор, как и схоластический трактат, – это иерархически упорядоченное, рационально выстроенное тотальное единство, стремящееся вместить всю полноту истины (божественного света).

Panofsky, E. Gothic Architecture and Scholasticism. – N.Y.: Meridian Books, 1957. – P. 45—58.

4: Поздняя оценка: ренессанс как системный культурный код. Общность принципов. Поздние комментаторы, вслед за Панофским, развивают идею о едином культурном коде или habitus эпохи. Отечественный культуролог А. В. Михайлов говорит о «стиле мышления», общем для философии, литературы и искусства XII—XIII веков, характеризуемом «тягой к универсальным системам, к выявлению связей и иерархий, к превращению сложного в наглядно-понятное». Таким образом, поэтическая форма у Гильдеберта, структура проповеди у Алана Лилльского и вертикальная логика готического собора – все это различные воплощения одной фундаментальной культурной установки эпохи: на рациональное упорядочивание мира (природного, социального, духовного) и выражение этой упорядоченности в ясной, соразмерной и возвышенной форме. Интеллектуальный ренессанс был не набором отдельных достижений, а целостной системной революцией в способе выражения и организации мысли и пространства.

Михайлов А. В. Языки культуры. – М.: Языки русской культуры, 1997. – С. 312—315.

XII век как лаборатория метода: формирование категориального аппарата и архитектоники «высокой схоластики»

Схоластика XII и начала XIII веков обладает фундаментальным значением для всего последующего развития западноевропейской мысли, поскольку именно в этот период была заложена основа и осуществлена подготовка для расцвета «высокой схоластики» (XIII в.). Если XIII век стал временем возведения величественных систематических зданий, то XII век и первые десятилетия XIII века – это эпоха разработки проекта, создания инструментов и складирования материалов. В этот период происходит кристаллизация самой доктрины и метода, формируется понятийный язык и определяется структурная модель будущего философско-богословского синтеза. В значительной степени именно тогда был подготовлен систематический труд высокой схоластики: ранние афоризмы (sententiae) и суммы (summae) заложили контуры и несущий каркас будущей всеобъемлющей доктринальной структуры.

1: От глоссы к «Сентенциям»: создание учебного канона и метода. Ключевым достижением XII века стало превращение экзегетических глосс (кратких пояснений на полях Священного Писания) в самостоятельные, систематизированные сборники «Сентенций» (Libri Sententiarum). Пионером здесь выступил Ансельм Ланский, но вершинной и эталонной стала работа его ученика Петра Ломбардского (ок. 1100—1160) – «Четыре книги сентенций». Как отмечает зарубежный медиевист Ф. ван Стеенберген, этот труд стал «фундаментальным учебником теологии», который на несколько столетий определил порядок и круг проблем, обязательных для изучения. Комментарий отечественного исследователя В. В. Соколова подчеркивает, что «„Сентенции“ не просто собрали авторитетные мнения; они организовали их в логическую последовательность – от Бога и творения к воплощению, добродетелям и таинствам. Это была первая попытка системной теологической энциклопедии». Метод sic et non («да и нет»), примененный Абелярем, здесь обрел свою институциональную форму, став основой для диспутации.

Van Steenberghen, F. La Philosophie au XIIIe siècle. – Louvain: Peeters, 1991. – P. 112—115; Соколов В. В. Средневековая философия. – М.: Высшая школа, 1979. – С. 198—200.

2: «Суммы» XII века: прото-архитектоника синтеза. Параллельно с «Сентенциями» появляются ранние «Суммы», например, «Сумма о таинствах» (Summa de sacramentis) Гуго Сен-Викторского. Если сентенции собирали авторитеты, то сумма ставила задачу их синтеза и рационального разъяснения. Зарубежный историк М.-Д. Шеню характеризует эту работу как переход от «теологии священного текста» к «теологии как науке», построенной по внутренним, логическим законам. Отечественный философ О. В. Аронсон видит в викторинских суммах «архитектонику целого, где каждый элемент – вопрос, доказательство, возражение – находит свое точное место, подобно камню в своде». Эта архитектоника, еще относительно простая, станет основой для грандиозных построений Альберта Великого и Фомы Аквинского в следующем столетии.

Chenu, M.-D. La théologie au douzième siècle. – Paris: Vrin, 1957. – P. 325—328; Аронсон О. В. Метод и система: от схоластики к науке Нового времени // Логос. 2005. №4 (49). С. 168—170.

3: Выработка категориального аппарата: залог будущего синтеза. Пожалуй, главным интеллектуальным итогом эпохи стала кристаллизация понятийного языка. Полемики вокруг универсалий (реализм vs. концептуализм), исследований соотношения веры и разума, природы благодати и свободы воли – все это требовало точных дефиниций. Русский философ С. Н. Трубецкой в своих лекциях по истории философии отмечал, что «схоластика XII века выработала тот гибкий и тонкий понятийный аппарат, без которого был бы невозможен синтез Фомы. Вопросы о сущности и существовании, actus et potentia, были поставлены и обсуждены еще до полного знакомства с „Метафизикой“ Аристотеля». Таким образом, когда в XIII веке хлынул поток аристотелевских текстов, западная мысль была уже готова не просто принять, но и творчески переработать их, имея собственный развитый категориальный инструментарий.

Трубецкой С. Н. Курс истории древней философии. – М.: Владос, 1997. – С. 567 (по посмертным изданиям лекций).

4: Поздняя оценка: «век великих начинаний». Значение предвосхищения. Позднейшие историки философии справедливо называют XII век «веком великих начинаний» (Э. Жильсон) или «периодом проб и поисков». Американский исследователь Стивен П. Маранон подчеркивает, что именно в это время были апробированы все основные методологические модели, которые позже будут использованы в «высокой схоластике»: экзегетический комментарий, диалогический диспут, систематическая сумма. Отечественный медиевист Н. В. Шабуров делает важный вывод: «Подготовительная работа XII века имела решающее значение. Она создала интеллектуальный „вакуум“, точнее, структуру ожидания, который с невероятной силой „всосал“ в себя аристотелизм XIII столетия, но уже на своих собственных условиях и в рамках заранее выработанных форм». Таким образом, XII век не был «незрелым» преддверием, а независимой творческой фазой, создавшей коды и матрицы, позволившие следующему веку совершить свой синтез.

Gilson, E. History of Christian Philosophy in the Middle Ages. – N.Y.: Random House, 1955. – P. 235; Шабуров Н. В. Христианская мысль перед лицом нового знания: от XII к XIII веку // Одиссей. Человек в истории. 2002. М.: Наука, 2002. С. 143.

Кристаллизация метода: от техники к научной парадигме в XII веке

В XII веке происходит институциональное и методологическое оформление схоластики как целостной интеллектуальной программы. Это находит выражение в развитии внешнего схоластического метода преподавания и изложения, неразрывно связанного с техникой диспутов (disputatio). Фундаментальным достижением этой эпохи является сознательное и масштабное применение расширенного корпуса аристотелевской логики (в первую очередь, «Новой логики» – Analytica Posteriora, Topica, Sophistici Elenchi) на службу схоластической программе. Данный век стал временем напряженной и продуктивной борьбы за логически и теологически корректную терминологию, в ходе которой формировался универсальный понятийный язык западной философии и теологии.

1: Lectio, quaestio, disputatio – становление университетского аппарата. Метод преподавания кристаллизовался в классическую триаду, описанную зарубежным историком Пьером Мандонне: lectio (чтение и комментирование авторитетного текста), quaestio (выделение спорного вопроса из текста) и disputatio (публичный диспут для его разрешения). Отечественный медиевист П. М. Бицилли подчеркивал, что именно disputatio была «сердцевиной схоластического метода, его творческим началом», превращавшим пассивное усвоение в активное исследование. Эта техника, первоначально развивавшаяся в школах при соборах (Шартр, Лаон, Париж), легла в основу структуры будущего университета. По словам Жака Верже, диспут был не только педагогическим приемом, но и «способом производства знания», где истина рождалась через столкновение противоположных, но равно обоснованных аргументов (sic et non).

Mandonnet, P. Siger de Brabant et l’averroïsme latin au XIIIe siècle. – Louvain, 1911. – P. 34—36; Бицилли П. М. Элементы средневековой культуры. – СПб.: Мифрил, 1995. – С. 135; Verger, J. Culture, enseignement et société en Occident aux XIIe et XIIIe siècles. – Rennes: Presses Universitaires, 1999. – P. 89.

2: «Новая логика» Аристотеля как оружие и строительный инструмент. Внедрение «Новой логики» (переводы Боэцием дополнились в XII веке новыми переводами) стало интеллектуальной революцией. Если «Старая логика» (Категории, Об истолковании) давала аппарат для классификации понятий, то Analytica Posteriora (Вторая аналитика) учила строить демонстративные доказательства (demonstratio), ведущие к достоверному знанию (scientia). Зарубежный исследователь Л.М. де Рейк отмечает, что это перенесло фокус с толкования авторитетов на конструирование систематического знания, выводимого из первых принципов. Русский логик и историк философии П. С. Попов указывал, что усвоение Topica и Sophistici Elenchi научило схоластов «не только доказывать истинное, но и критиковать ложное, отличать софистические уловки от действительных противоречий», что было жизненно необходимо для ведения диспутов.

de Rijk, L.M. Logica Modernorum: A Contribution to the History of Early Terminist Logic. – Assen: Van Gorcum, 1967. – Vol. II. P. 112—114; Попов П. С. История логики нового времени. – М.: Изд-во МГУ, 1960. – С. 56—58 (о рецепции античной логики).

3: Борьба за термины: формирование философского языка. Напряженная борьба за терминологию была центральным содержанием многих богословских споров XII века (о Евхаристии, о Троице). Потребность точно выразить догмат на языке диалектики заставляла выковывать новые понятийные различия. Яркий пример – полемика между Бернардом Клервоским и Петром Абеляром. Бернард обвинял Абеляра в том, что тот «философскими терминами измеряет меру вечной мощи», требуя от языка теологии абсолютной ясности и однозначности. Однако, как отмечает отечественный исследователь М. Л. Хорьков, именно в этой борьбе абстрактные логические термины обретали теологическое содержание, а теологические интуиции – логическую форму. Возникал гибридный, но невероятно точный язык, способный обсуждать, например, различие между substantia и subsistentia в учении о Троице или между sacramentum и res sacramenti в евхаристии.

Хорьков М. Л. Спор о методе: Бернард Клервоский и Петр Абеляр // Вопросы философии. 2003. №7. С. 148—150.

4: Поздняя оценка: метод как главное наследие. Позднейшие историки науки видят в методологических завоеваниях XII века главный вклад в европейскую интеллектуальную традицию. Отечественный философ В. С. Степин подчеркивает, что схоластика создала первую устойчивую исследовательскую программу в истории Европы, основанную на четких правилах аргументации, воспроизводимости результатов (в рамках диспута) и кумулятивном накоплении знания через комментарии и суммы. Зарубежный медиевист Дэвид Лускин, развивая мысль, называет схоластический метод «протоколом рациональности», который, будучи отделен от теологического содержания, стал универсальным каркасом для будущего научного мышления. Таким образом, XII век оставил в наследство не просто набор идей, но саму культуру систематического, дисциплинированного, публичного и доказательного мышления, что и составляет его непреходящее методологическое значение.

Степин В. С. Теоретическое знание. – М.: Прогресс-Традиция, 2000. – С. 167; Luscombe, D. The School of Peter Abelard. – Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1969. – P. 245.

Многообразие и индивидуальность: XII век как эпоха творческого брожения и становления личности мыслителя

С историко-культурной точки зрения XII век представляет собой исключительно интересный и сложный период. Наука и интеллектуальная культура этого столетия характеризуются, в первую очередь, гораздо большим разнообразием подходов, школ и жанров, чем последующая, более унифицированная и дисциплинированная «развитая схоластика» XIII века. В сочинениях мыслителей XII века также ощутимо больше индивидуальности, субъективного настроения и авторского стиля. Этот переходный, подготовительный период, с его внутренним брожением и напряженной борьбой идей, предоставляет исключительно богатый материал для генетического взгляда на историю философии, позволяя наблюдать, как из хаоса противоречивых мнений кристаллизуются будущие системообразующие принципы.

1: Многообразие школ и интеллектуальных ландшафтов. В отличие от XIII века, доминируемого университетской культурой, XII век – это эпоха конкурирующих интеллектуальных центров с ярко выраженным своеобразием. Зарубежный историк М.-Д. Шеню выделяет несколько независимых «диалектик»: мистико-созерцательную в Сен-Викторе (Гуго, Ришар), логико-рационалистическую у Абеляра и его последователей, платонизирующую в Шартре (Тьерри, Гильом из Конша) и монашеско-традиционалистскую в цистерцианских кругах (Бернард Клервоский). Отечественный исследователь А. Я. Гуревич добавляет, что это многообразие отражало борьбу разных типов религиозности и познания: аскетической духовности, спекулятивного разума и натурфилософского интереса. Здесь еще нет единого «правильного» метода, что создает уникальное поле для экспериментов.

Chenu, M.-D. Nature, Man, and Society in the Twelfth Century. – Toronto: University of Toronto Press, 1997. – P. 15—30; Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры. – М.: Искусство, 1984. – С. 78—82.

2: Индивидуальность и субъективность в литературном самовыражении. Произведения XII века часто носят отчетливо личностный, даже исповедальный характер. «История моих бедствий» (Historia Calamitatum) Петра Абеляра – первый в средневековой традиции подробный интеллектуальный автопортрет, полный страсти, гордости и рефлексии. Переписка Абеляра и Элоизы демонстрирует беспрецедентную глубину субъективного переживания. Даже в строгих теологических трактатах, как отмечает отечественный переводчик и филолог Н. И. Гарбовский, «слышен голос автора, его стилистические предпочтения, его полемический пыл». Эта индивидуализация связана с ростом самосознания интеллектуала, который, по словам Ж. Ле Гоффа, начинает осознавать себя не просто передатчиком традиции, но творцом нового знания.