Стояние Зои

– Доводилось такое видать, но то было на войне… Да что у вас тут творится?

– Значит, так, – начал Мельников, массируя себе виски, – в двадцать три часа восемнадцать минут минувших суток к нам поступил сигнал со станции скорой помощи. Сообщили, что в доме № 84 по улице Чкалова, где проживает гражданка Болонкина Клавдия Петровна, находится восемнадцатилетняя девушка в непонятном состоянии. То ли мертва, то ли жива – они установить затрудняются. Я взял с собою сержанта Котина, и мы направились по указанному адресу. То, что увидели в доме… короче, лучше бы этого совсем не видеть.

– Так все же, что вы там увидели? – прервал Мельникова Тарасов, закуривая новую папиросу.

– Разрешите? – Мельников взял со стола графин с водой и, наполнив стакан, залпом выпил.

– Там, товарищ подполковник, посреди комнаты стоит девушка с иконой в руках. Вначале я подумал, что это статуя. Ну, одели в платье и поставили. Дотронулся до нее рукой, а она живая. Вы представляете, живая статуя! Уж поверьте мне, зрелище жуткое. Сержант Котин, тот как глянул, так и вовсе из дома убежал. Потом мне заявил: «Пусть меня из органов увольняют, но в комнату с каменной бабой не пойду».

– С чего же ты решил, что она живая? Может, действительно кто-то статую в дом принес? – усмехнулся Тарасов. – Какой-нибудь умник решил подшутить над родной милицией.

Мельников посмотрел на своего начальника удивленным взглядом.

– Что же я, живого человека не распознаю?

– Если живая, так чего же она стоит?

– Так она же окаменела, товарищ подполковник!

– Ну, ты брось мне сказки рассказывать, как это можно окаменеть? Ты сам-то что выяснил? Откуда эта каменная девка взялась?

– Если коротко, товарищ подполковник, то из опроса свидетелей дело обстояло следующим образом. В квартире гражданки Болонкиной собралась компания отметить Старый Новый год. Самой хозяйки дома не было: она ушла к подруге в гости, а дом предоставила для молодежи. Гостей принимал ее сын, Вадим Сергеевич Болонкин.

– Постой-постой, а не тот ли это Болонкин, что проходил у нас по делу о карманных кражах?

– Тот самый, Михаил Федорович. Недавно вернулся из мест заключения. Это его вторая ходка, первая еще по малолетке была. Среди блатных кличка Умник.

– Шибко умный, что ли? – полюбопытствовал Тарасов.

– Книги любит читать, вот и прослыл умником.

– Ладно, чего там дальше?

– Собрались у этого Умника парни и девчата. Посидели, выпили, включили патефон и стали танцевать. У одной из девушек, Зои Карнауховой, нормировщицы[14] с Трубного завода, не пришел ее парень. Вот она от обиды и взяла с божницы[15] икону Николы Угодника[16], вроде парня ее тоже звали Николай, да и пошла с этой иконой танцевать. Во время танца, как утверждают свидетели, произошло что-то невероятное. Некоторые вроде гром слышали. Кто-то видел свет, как от молнии, а в квартире так наоборот свет погас. Впоследствии выяснилось, что это выбило пробки. Когда же свет включили, то увидели, как эта самая Зоя стоит, словно окаменевшая, посреди комнаты с иконой в руках. Ну, они, естественно, испугались и выскочили из дому на улицу. Потом все же сообразили в «скорую помощь» позвонить. Медики приехали и тоже впали чуть ли не в шок от увиденного. Стоит эта девушка как мертвая, а сердце послушали – бьется, значит, выходит, жива, да и дыхание есть. Попытались сделать уколы, но мышцы тела до того сжаты, что иголка гнется или ломается, но в тело не проникает.

– Погоди, лейтенант, а чего же они тогда ее в больницу не увезли?

– Пытались, так от пола не смогли оторвать. Она словно к нему приросла.

– Да это же бред? Цирк, да и только! Ну прямо шапито! Фокусы! Я тебе, лейтенант, вот что скажу: головы вам заморочили, – Тарасов решительно встал. – Пойдем разбираться на месте. Надо выяснить, кто это все подстроил. Тут, как я посмотрю, не только милицию, но и даже нашу советскую медицину ввели в заблуждение.

Глава 4. Что с ней?

Напротив дома 84 по улице Чкалова стоял автомобиль «скорой помощи» с включенным двигателем. В кабине «скорой» мирно дремал шофер. Возле самого дома стояли человек десять-двенадцать и что-то бойко обсуждали между собой. Завидев подходившего лейтенанта с начальником районной милиции, они наперебой стали просить:

– Дайте нам взглянуть на каменную бабу. Почему нас не пускают?

– Не положено. Идите на своих каменных баб любуйтесь, – зло пошутил Тарасов, – а здесь смотреть нечего.

Люди зароптали, но расходиться не стали. У дверей дома стоял сержант Котин. Отдав честь Тарасову, он успел шепнуть Мельникову:

– Товарищ лейтенант, подмога требуется. Народ прямо с ума сходит, уже через окно пробовали забраться.

На кухне сидела уже немолодая, слегка полноватая женщина. Это была хозяйка дома Клавдия Петровна Болонкина. Врач мерила ей давление. Увидев вошедшего подполковника, Болонкина испуганно глянула на него припухшими от слез глазами и сразу отвернулась. Врач, закончив измерять давление, вопросительно поглядела на начальника милиции.

Еще с войны Тарасов трепетно относился ко всем медицинским работникам, а потому сразу же поспешил вежливо представиться:

– Начальник Ленинского райотдела милиции подполковник Тарасов.

– Калашникова Анна Петровна, врач «скорой помощи», – вставая с табурета, в свою очередь представилась женщина и, не дожидаясь со стороны милицейского начальства вопросов, указала рукой в сторону двери, ведущей в горницу. – Пойдемте, я вас провожу.

Она вошла в комнату первая, а за ней прошел Тарасов. В одной половине горницы стоял сдвинутый к стене стол с остатками праздничного ужина и початыми бутылками водки и вина. В другой половине спиной к ним стояла девушка в крепдешиновом платье голубого цвета. Ее густые светло-русые волосы волнами спадали на плечи, и Тарасов, еще не видя лица девушки, подумал: «Наверное, красавица». Он обошел ее кругом. Девушка действительно оказалась красивой, но Тарасова больше всего поразил ее взгляд. Широко открытые глаза были устремлены на икону, которую она держала в руках. Во взгляде читался одновременно и испуг, и удивление.

Тарасову захотелось тут же выйти, как будто в комнате не хватало воздуха, но он, пересилив себя, спросил:

– Что с ней? – голос его был хриплый и прозвучал глухо.

– Сами понять не можем, – тут же отозвалась врач, и тоже негромко, как обычно стараются говорить при покойниках. – Такой общей спазмы мышц в медицинской практике никогда не наблюдалось.

– А почему не вынули из рук икону? – Тарасов и сам не заметил, как перешел на шепот, словно боясь, что его услышит застывшая девушка.

– Пробовали. Не получилось. Хотели в больницу увезти, но не смогли оторвать от пола, словно она к нему приросла.

– Каким образом?

Врач развела руками:

– Один Бог ведает, каким.

– А вы что, в Бога верите?

Врач ничего не ответила.

– Может быть, каким-то клеем ноги и туфли намазаны? – не то спросил, не то размышлял вслух Тарасов.

Врач молча пожала плечами.

Простояв с минуту, что-то обдумывая, Тарасов вышел из горницы. Проходя мимо кухни, он поманил Мельникова рукой, чтобы тот следовал за ним.

– Вот что, лейтенант, – сказал Тарасов, когда они вышли в сени, – ты оставайся пока здесь, утром пришлю замену. В дом никого не пускать. Хозяйке скажи, чтобы пожила временно у родственников, а я буду звонить начальству – пусть сами кумекают, что со всей этой мистикой делать.

Глава 5. Зоя – это жизнь

Анастасия Егоровна Карнаухова всю ночь так и не сомкнула глаз, ждала дочь. Расстались они со скандалом. Мать была категорически против таких поздних вечеринок, но дочь вспылила: «Мама, ну сколько можно меня пасти? Я, между прочим, уже взрослый человек. Что же мне всю жизнь подле тебя сидеть прикажешь? Имею я, в конце концов, право погулять в свой выходной или нет?» – «Имеешь, доченька, имеешь, да только почему так поздно? Рано тебе по ночам гулять», – пробовала возразить Анастасия Егоровна. Но дочь, ничего не ответив, хлопнула дверью и ушла.

Присев к столу, Анастасия Егоровна поплакала немного, утерла слезы уголками повязанного на голове платка и, подперев правою рукою щеку, горестно задумалась.

Дочь родилась 19 декабря тридцать восьмого года, через два месяца после проводов мужа Павла в Красную Армию. Уже перед самым расставанием, на сборном пункте, он попросил: «Коли у нас родится сын, назови его в честь моего отца – Афанасием». «А если девочка?» – сквозь слезы улыбнулась Анастасия. «Тогда пусть будет Зоей», – ответил Павел. «Почему Зоя? – удивилась она. – У нас никого в родне нет с таким именем». – «Потому что это имя означает “жизнь”, – пусть наша девочка живет счастливо».

Когда Зое исполнилось полгода, из Саратова приехала свекровь. Узнав, что ее внучка до сих пор не крещеная, она деятельно принялась разыскивать хоть какого-нибудь попа. Дело в том, что в единственном православном храме города в честь святых апостолов Петра и Павла служба не совершалась уже в течение года из-за отсутствия духовенства. В 1937 году епископа, всех священников и церковный актив арестовали, а вскоре и расстреляли. Не избежало мученической смерти даже обновленческое духовенство[17] Покровского собора. Теперь в Куйбышеве не осталось ни одного действующего храма.

Священник вскоре отыскался. Отбыв срок на строительстве Беломорканала[18], отец Василий приехал в Куйбышев и устроился работать в горхозе[19] истопником[20] общественной бани. Просьбы о крещении или отпевании совершал с опаской и только через проверенных людей.

Сговорились о крещении на квартире одной из духовных дочерей отца Василия, но в тот день батюшку так и не дождались. На следующий день узнали, что священника арестовали вновь.

Анастасия страшно испугалась этого известия, подумав, что могут арестовать и ее. Она проплакала весь день, а к вечеру вернулась свекровь. Она молча прошла к столу, села и, скинув с головы платок, обхватила седую голову руками. Какое-то время сидела словно в забытьи, а затем стала ритмично раскачиваться из стороны в сторону и вдруг заголосила: «Сыночек мой родненький! Да на кого же ты меня, старую, оставил?..»

У Анастасии потемнело в глазах, а в ногах появилась слабость. Она кое-как добрела до постели, на которой поверх покрывала лежала спеленутая дочь, и легла, прижав малышку к себе. Крепко зажмурив глаза, она молча слушала жалостливые подвывания свекрови, а из ее глаз даже сквозь сомкнутые ресницы сочились крупные слезы.

Несколько слезинок упало на лицо маленькой Зои, и та, недовольно морщась, завертела головой, а потом, проснувшись, задала такого реву, что сразу же перекрыла им причитания своей бабушки.

Гибель мужа на Финской войне[21] словно изменила весь мир вокруг Анастасии. Ей казалось несуразным и даже обидным, что люди продолжают куда-то спешить, что-то делать, о чем-то разговаривают, спорят, ссорятся, смеются. «К чему это все, – думала она, – если нет Паши».

Свекровь, видя такое состояние невестки, испугалась за нее.

– Ты, Настя, по мужу-то плачь, но и не забывай, что у тебя ребенок. О дочери подумай.

Но она и о дочери не думала.

Словно от забытья очнулась Анастасия, когда малышка заболела. Девочка угасала с каждым днем и даже плакать от слабости не могла. Врач, осматривая ее в больнице, вздыхал и на расспросы матери отвечал односложно: «Пока ничем обнадежить не могу. У ребенка двустороннее воспаление легких. Мы сделали все, что могли, но организм слабый. Вот наступит кризис, тогда все и решится».

В этот же вечер Анастасия схватила дочь, накинула телогрейку прямо поверх больничного халата и побежала к Петропавловскому храму. Почему именно туда, она объяснить не могла. Ноги сами несли ее, и остановилась она только на пороге церкви, где на двери висел большой амбарный замок.

В спускавшихся на землю сумерках еще была различима икона Божией Матери, висевшая над входом в храм.

Прижимая к себе укутанную в одеяльце малышку, Анастасия опустилась на колени и стала горячо молиться. Еще в детстве со своей мамой она выучила две молитвы: «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся». Теперь она их и шептала, добавляя к ним свои просьбы о даровании дочери выздоровления от хвори. При этом в голове крутилась неотвязчивая мысль: разве могут помочь молитвы за некрещеную?

Как подошла незнакомая пожилая женщина и встала с нею рядом на колени, Анастасия не заметила, а заметив, испуганно замолчала. Незнакомка осенила себя крестным знамением и неожиданно запела приятным грудным голосом: «Царице моя Преблагая, Надеждо моя Богородице, Приятелище сирых и странных Предстательнице, скорбящих Радосте, обидимых Покровительнице! Зриши мою беду, зриши мою скорбь, помози ми яко немощну…»[22]

Невольно прислушиваясь к словам молитвы, Анастасия думала: «А ведь это все обо мне. Это я скорбящая, это я обидимая.»

«Обиду мою веси, разреши ту, яко волиши; яко не имам иныя помощи, разве Тебе.» – пела между тем женщина, и Анастасия тихо заплакала. Это были уже не горькие слезы, а какие-то благодатные, успокоительные.

Закончив петь, женщина встала с колен и протянула руки. Анастасия, не колеблясь ни минуты, передала в ее руки дочь и встала сама. Женщина направилась к церковной сторожке, а Анастасия последовала за ней. В сторожке женщина молча положила малышку на широкую лавку и ловко распеленала ее.

– У твоей девочки сильный жар, надо сбить температуру, – это были первые слова, произнесенные женщиной.

– Как сбить? – почти простонала Анастасия. – Я убежала из больницы. Я теперь только на Бога надеюсь, только на Него.

– Это хорошо, что на Бога. Больше сейчас не на кого надеяться, – с этими словами женщина взяла из шкафа бутылку уксуса. Она развела уксус водой и, омочив в нем тряпку, стала протирать тело малышки.

– Ребенок некрещеный? – спросила женщина, продолжая обтирать девочку уксусом.

– Мы не могли найти батюшку, чтобы окрестить, – робко ответила Анастасия.

– Найти трудно, но теперь надо самим крестить.

– Как это самим?

– Меня зовут Вера, – вместо ответа представилась женщина, – для тебя тетя Вера буду. Я здесь при церкви и за сторожа, и за просвирню[23] была. А когда милиция пришла священников и церковников забирать, я как раз в больнице лежала. Вот меня одну и не взяли. Почему так получилось, сама не знаю, видно, воля Божия в том. А ребенка, коли опасность смертная, а священника нет, может крестить любой христианин. Это я точно знаю. А коли выживет дитя, то потом батюшка все по правилам церковным доканчивает. А уж коли не выживет, то христианином помрет, и за его душу ангельскую можно быть спокойной.

– Тетя Вера, помогите Христа ради, окрестите доченьку, раз это можно.

– Можно, родимая, вот только сейчас водички святой достану. Каким именем крестить будем?

– Зоей назвали.

– Хорошо назвали. Зоя – это «жизнь»[24]. Милостив Господь, может, и будет жить ваша доченька. Надо молиться.

Глава 6. Капитан Плетнев начинает действовать

Капитан Плетнев Сергей Анатольевич, сотрудник Четвертого управления КГБ по Куйбышевской области, внимательно выслушал по телефону распоряжение своего начальника полковника Панина и коротко сказал: «Есть, товарищ полковник. Приму меры и доложу».

Положив трубку, Плетнев глянул на наручные часы и задумался. Было четверть второго ночи. Уж если начальство не поленилось позвонить ему в такой час, то время тянуть не стоит. Надо срочно выезжать на объект. Он позвонил в ведомственный гараж дежурному водителю и распорядился насчет автомобиля. Затем обзвонил сотрудников своего отдела. Надо обязательно иметь трех-четырех человек помощников. Подняв ребят с постели, велел им тут же выдвигаться к восемьдесят четвертому дому по улице Чкалова. Младшему лейтенанту Козыреву велел пройти прямо в дом, а двоим скрытно наблюдать за обстановкой на прилегающей территории и ждать его прибытия.

Служебную машину Плетнев остановил, не доезжая квартала до объекта, и пошел пешком. Шел специально по нечетной стороне улицы, внимательно оглядывая дома напротив. Вот и интересующий его дом. Своих топтунов Плетнев срисовал сразу. Стояли грамотно. Сделал им незаметно знак, чтобы оставались на месте.

Возле калитки дома № 84 торчали трое субъектов в явном подпитии. Плетнев приблизился к ним, стараясь не обнаружить себя. Этому он научился, еще когда сержантом служил в наружке[25]. Да, собственно, близко и не надо было подходить, мужики разговаривали во весь голос.

– Да я сам видел, сам лично, – буквально кричал один из них.

– Чего ты мог видеть, тебя что, в дом пропустили?

– Я видел еще до того, как милиция пришла, ты понял?

– А, и чего ты там видел?

– Бабу окаменевшую видел, вот чего видел.

– Прямо окаменевшую?

– Вот именно. Стоит вся белая как мрамор и не шелохнется. Окаменела, короче.

– А чего окаменела-то?

– Так я же толкую, она с иконой танцевала, вот ее Бог и наказал.

– Да брось ты заливать, никакого Бога нет, выдумки это.

– А ты откуда знаешь, что Его нет, а может, и есть.

– Вот деревня, да это каждый школьник знает, что нет. Наука давно все доказала.

– А раз доказала, так иди и потанцуй с иконой. Сам и проверишь, нет Бога или есть.

– Нашел дурака, чтобы на себе проверять. Что-то там все же есть, – и сомневающийся мужик направил указательный палец в сереющее зимним рассветом небо, – только не нашего ума это дело.

В разговор вмешался третий:

– Нашли о чем спорить, вы бы лучше мозгами раскинули, где нам бухла раздобыть.

Дальше Плетнев уже не слушал. Для него было ясно, сплетен не остановить, а с очевидцами события надо работать, чтобы эти сплетни не подогревались. Уже не таясь, он направился к группе мужчин.

– Товарищи, а что здесь случилось? – с самым невинным видом задал вопрос Плетнев.

Услышав такое обращение, мужики с удивлением уставились на него, но, разглядев в Плетневе человека интеллигентного, при галстуке, снисходительно ответили, кивая в сторону дома:

– Там девка с иконой танцевала и окаменела.

– Прямо сейчас придумали? – издевательски хмыкнул Плетнев, наблюдая, как у мужиков, которые сами еще недавно сомневались, от возмущения вытянулись физиономии.

– Вали-ка ты отсюда, коли честным людям не веришь!

Плетнев, ожидая подобной реакции, не оскорбился, а, улыбнувшись, спросил:

– А разве кто-нибудь видел?

– Ну я видел, доволен? – очевидец, отделившись от друзей, угрожающе приблизился к Плетневу.

Но тот не стушевался:

– Это вам просто показалось, дорогой товарищ.

Опешив от такой наглости, мужик уставился на Плетнева, даже не зная, как на это реагировать.

– А если по мусалам, за оскорбление недоверием? – наконец нашелся он.

Капитана это предложение нисколько не смутило. Ему надо было этого человека как-то отделить от компании и поговорить по душам, пока тот не успел смыться – ищи потом ветра в поле.

– По мусалам можно, но лучше давай спорить на бутылку, что там никакой окаменевшей бабы нет, – предложил неожиданно Плетнев.

Все уже с интересом и даже с уважением посмтрели на интеллигента, повернувшегося к ним неожи-данной стороной, такой понятной и близкой, и дружно загалдели:

– Давай, Семен, спорь. Видишь, выпивка к нам сама подкатила.

Один из друзей разнял руки спорщиков.

– Ну, пошли, – кивнул в сторону дома Плетнев.

– А мусора[26]?

– А я знаю волшебное слово.

– Во как, – засмеялся мужик, – тогда пошли.

Перегородившему дорогу сержанту Плетнев сунул под нос удостоверение в раскрытом виде и вошел в дом, пропуская вперед себя спорщика.

Вышли они минут через пятнадцать уже втроем, вместе с Козыревым. Плетнев дружески хлопнул мужика по плечу.

– Иди, Захаров, да повинись перед своими дружками, что разыграл их. И помни: будешь болтать, поедешь так далеко, что туда даже письма не доходят.

– Да понял я, – буркнул мужик и поплелся к своим товарищам.

Плетнев в задумчивости почесал переносицу и весело посмотрел на Козырева:

– Ну что, младший лейтенант, впечатлила тебя картина?

– Да уж, – глубокомысленно произнес Козырев, – но как такое может быть?

– Что и говорить, мир полон загадок. Но ты не ломай себе голову, у нас с тобой сейчас задача банальная: законопатить дыры.

– Какие дыры? – не понял Козырев.

– Чтобы корабль течь не давал, – хохотнул Плетнев. – Поехали к смежникам[27], а нашим передай мое распоряжение: пока пусть здесь потопчутся.

Глава 7. Умник – козырный пацан

То, что случилось в эту ночь, Вадима Болонкина не просто потрясло, а буквально перевернуло всю душу. Жизнь человеческая теперь представлялась ему этакой космической карточной игрой. Карты человеку раздает сам сатана. Играть с ним бесполезно, потому как сатана играет нечестно, передергивает. Как ни старайся, а у тебя обязательно будет или недобор, или перебор. А это означает только одно – смерть. И смерть не только тела, но и души. То, что душа у человека есть, Вадим не сомневался. Болеть может только то, что есть на самом деле. А душа, она ведь и болит, и радуется, и тоскует. Разве может болеть, например, идея или выдумка?

Вот сегодня в его доме и случился перебор. Взять с божницы икону и пойти с нею танцевать – это явный перебор. Для Вадима было непонятным не то, что Зоя застыла с иконой, окаменела, а то, что при этом она осталась жива. Потусторонние силы не испепелили девушку, они пожалели ее. Вот это и потрясло Вадима до глубины души. Что же это выходит, значит, Бог не хочет погибели даже грешников, а хочет, чтобы они вразумились? А вот дьявол-то наверняка желает одного – погибели человека.

Такие мысли бродили в голове Болонкина Вадима по кличке Умник, когда они с Ларисой шли домой к матери Зои, чтобы поведать ей о случившемся. Полтора часа их продержали в отделении милиции. Снимали показания и составляли подробные протоколы всего происшествия.

Потом отпустили, но предупредили, что они могут еще понадобиться для уточнения каких-нибудь деталей.

Вадим Болонкин хоть и слыл среди уголовников Куйбышева козырным пацаном, но как-то не очень вписывался в их блатную компанию. Какая-то «неправильность» в нем замечалась. Дело даже не в том, что Болонкин любил читать книги, за что и получил кличку Умник. Странности у любого блатного могут быть. Так, например, Филин, знатный домушник[28], был просто помешан на музыке. Да только не на блатных песенках, а классику любил. На этом один раз и погорел. Залез в квартиру директора театра оперы и балета, а там патефон с пластинками. Филин не удержался, поставил реквием Моцарта, да так заслушался, что взяли его, голубчика, тепленьким прямо возле патефона.

У Умника была другая странность. Карманником он был классным. Просто мастер своего дела. Лопатник[29] у лоха стырит на раз, а на два сунет назад в тот же карман, но уже очищенный от купюр. Вот только очищал он исключительно солидных клиентов, а старушек-пенсионерок не трогал. Такая избирательность ворам была непонятна. Щипать жирных гусей[30] и сложнее, и опасней, чем старух. С ними все просто: бритвой по сумке чиркнул – и кошель сам тебе в руки валится.

Вторая же странность, замеченная за ним, – это то, что он совсем не ругался матом. По фене Умник ботал[31] как заправский уркач[32], но матерщины не любил. Вот до чего доводит чтение умных книг.

Вадим шел молча, а Лариска все причитала:

– Ну зачем, зачем она это сделала? Я же ей говорила: «Зойка, что ты творишь, Бог ведь накажет». А она: «Вот пусть и накажет, если Он есть». Да разве нам дано знать, что там есть, а чего нет? Разве можно с такими вещами шутить? Ой, глупая девка, глупая. Ну подумаешь, парень не пришел. Да при ее-то красоте таких можно хоть сотни закадрить. Что мы теперь Анастасии Егоровне скажем? Она ведь с ума сойдет от такого. Вадим, да что ты все молчишь! Мне страшно, а он молчит.

Болонкин остановился и задумчиво посмотрел на подругу.

– Слушай, Лариса, а ты молнию видела?

– Не помню. Я от страха чуть сама не умерла. А что?

– А я видел, сверкнуло что-то, а потом вроде гром. У меня тогда мысль промелькнула, что Зойка твоя сгорит, а вместе с нею и все мы.

– Да Бог с тобою, – испуганно проговорила Лариса, – мы-то за что? Мы с иконой не танцевали.

– Тоже мне, святоша нашлась. У тебя хотя бы крестик на груди есть?

– Нет, – испуганно схватилась Лариса за грудь.

– Не тушуйся. У меня крестик есть, да зато грехов не счесть. Это, Лариска, нам предупреждение.

– Вадик, ты меня опять пугаешь. Какое предупреждение?

– А такое, что надо бы в церковь сходить.

В окнах дома, где жила Зоя Карнаухова, горел свет.

– Видишь, – прошептала Лариса, – не спит Анастасия Егоровна, ждет. И что мы ей скажем?

– А что есть, то и скажем, – Вадим решительно направился к двери.

Стучать долго не пришлось. Дверь тут же распахнулась. Анастасия Егоровна увидела Ларису с незнакомым молодым человеком и в испуге прижала обе руки к груди: