Змея, ползущая из его глаз

Змея, ползущая из его глаз

Глава

Сиквел к рассказу «Тень, что шепчет в пелене дождя». Из цикла о детективах Эдварде Рейнсе и Харрисе Митчелле. Читайте также в цикле рассказ «Когда плачет город»: приквел к рассказу «Тень, что шепчет в пелене дождя».

Город без тени

Засуха в городе и его окрестностях началась почти сразу же после того, как многолетний напарник Харриса Митчелла, Эдвард Рейнс, – исчез в портале, и вместо него материализовался его инфернальный брат-близнец – Джо, утонувший в болоте ещё в детстве.

Джо занял место Эда, и теперь как ни в чём не бывало работал в полиции. Начальство подмены не заметило, а Харрис по молчаливому уговору с Джо ни разу не вспомнил события двухлетней давности, даже наедине с новым "другом".

Никакими друзьями они не были конечно, но на публике Харрис называл Джо Эдвардом или Эдом, демонстрируя дружелюбие. Соответствующим образом относился к Харрису и Джо Рейнс.

Харрис не знал, кто такой Джо: живой человек, призрак, монстр из преисподней или мертвец.

От него веяло холодом даже в эту проклятую жару.

Сент-Клэр, нижняя Луизиана, город, лежащий в излучине Миссисипи, напоминал загнанного зноем волка, который больше не молил о воде, а лишь ждал, когда ослепительный свет раскалённого солнца окончательно поглотит его.

Он не умирал – он медленно иссыхал, мучительно и безнадежно, словно старая кожа, слущиваемая с костей времени.

Второй год засухи превратил его не просто в пыльную пустошь, а в живое свидетельство того, что даже земля может устать быть местом, где рождаются и умирают люди.

Небо, некогда тяжёлое от влаги и обещаний дождя, теперь висело над крышами белым и равнодушным, словно глаза мертвеца. Воздух, густой, как пересохший мёд, был пропитан запахом гари, плесени и чего-то ещё – сладковато-тошнотворного, словно исходящего не от земли, а от самой памяти, которая больше не могла удерживать то, что когда-то было похоронено.

Такой засухи в месте с океаническим субтропическим климатом, где непрерывно лили дожди, в окружении болот, протоков и главное, – на берегу Великой Реки, впадающей в Мексиканский залив, не знали не только метеорологические службы США, но и предания первых поселенцев и колонистов, и даже сказания индейцев.

Но теперь всё изменилось. Великая Река, чьи воды веками питали жизнь вокруг, превратилась в жалкое подобие самой себя. Её русло, некогда полное, с мощным течением, теперь обнажило потрескавшееся дно, испещрённое осколками ракушек и высохшими останками рыбы. Там, где раньше плескались аллигаторы и важно вышагивали пеликаны, теперь царила зловещая тишина.

Жители Сент-Клэра, словно тени, бродили по улицам, избегая друг друга и солнца, которое беспощадно жгло всё живое. В их глазах застыл немой вопрос: сколько ещё это продлится? Надежда, когда-то такая прочная, как кирпичи старинных зданий города, теперь крошилась, как песок под ногами.

В домах, где раньше звучал смех, теперь слышались лишь скрипы старых половиц и редкие вздохи. Колодцы давно пересохли, и воду приходилось привозить издалека, но она была горькой и пахла железом. Поля, некогда зелёные и плодородные, превратились в серо-жёлтые пустыри, где даже сорняки не могли выжить.

Старики рассказывали, что это – гнев земли, наказание за грехи, забытые людьми. Но молодёжь не верила в сказки. Она винили климат, правительство, кого угодно, только не себя.

И всё же, в глубине души каждый знал: что-то сломалось, что-то ушло навсегда.

Харрис Митчелл по-прежнему жил в том же доме на окраине, где асфальт кончался, и начиналась пустота, и хотя стены трещали от жары, а полы скрипели, как кости под тяжестью непрожитых лет, он не покидал его – не из упрямства и даже не из привычки, а потому что именно здесь, в этой тишине, пропитанной запахом бурбона и лаванды, он чувствовал, что она ещё рядом, что Элен не утонула в реке – она просто ушла туда, где её можно услышать только ночью, когда город перестаёт дышать, а душа – начинает говорить.

Он редко смотрел на её фото, висевшее на кухне – не потому что опасался боли, а потому что боялся обмана: ведь каждый раз, когда он вглядывался в её глаза, ему казалось, что она смотрит не на него, а сквозь него, на того, кем он стал за эти годы, и в её взгляде не было ни упрёка, ни жалости, а только вопрос – тихий, но неотвязный: «Ты готов вернуться?»А он не знал ответа.

Но по ночам, когда жара не отпускала даже в темноте, он видел её – то стоящую по колено в воде, с мокрыми волосами, стекающими по плечам, как чёрный шёлк, то сидящей за столом, пьющей кофе из той самой чашки с трещиной, которую он так и не выбросил, то – молчащей у окна, с руками, сжатыми в кулаки, как будто она знала, что он скоро начнёт слышать другого, того, кого называл напарником, но чьё лицо – уже не принадлежало миру живых.

В то утро он проснулся от того, что она стояла у кровати, босиком, в том самом белом платье, в котором ушла, и её голос – не громкий, а такой, какой был у неё в жизни, усталый и нежный, – прошёл сквозь тишину, как лезвие сквозь воду:

«Ты слышишь его? Того, кто зовёт тебя по имени, которого ты называешь „напарником“. Он не один, Харрис. И он вернулся не ради тебя. Он вернулся, потому что ты забыл, как умирать».

Он не вскрикнул. Он просто лежал, чувствуя, как пот стекает по вискам, и зная, что это не сон, а предупреждение – потому что в реальности, куда бы он ни вошёл, будь то участок, мотель или болото, имена, которые он произносил вслух, начинали отвечать.

Он надел плащ – не потому что жарко или холодно, а потому что Элен подарила его в тот самый дождь, когда сказала: „Если я уйду – ищи меня в каплях“, и теперь, в эту засуху, он носил его как амулет, как молитву, как последнюю нить, связывающую его с тем, кем он был до того, как город начал плакать.

Уроборос: змея, кусающая свой хвост

В участке его ждал новый напарник – Джо Рейнс, брат Эдварда, чьё лицо было столь же похоже на лицо исчезнувшего детектива, сколь и чуждо ему по духу: глаза у него были тоже голубые, но не те, другой голубизны – не небесные, как у Эда, откуда временами выглядывала древняя тьма, а пустые, как озёра после испарения, будто кто-то вычерпал из них всё, кроме памяти.

– Ты опоздал на семь минут, — сказал Джо, не отрываясь от фотографии девочки, найденной в трещине пересохшего болота.

– Я не считаю время, — ответил Харрис, подходя ближе. – Я считаю тех, кого ещё не похоронил.

Когда он взял фото в руки, его пальцы дрогнули – не от страха, а от узнавания: на груди девочки была татуировка, не грубая, не спешная, а аккуратная, сделанная почти что с любовью, изображавшая змею, обвившую глаз, а внутри зрачка – другую змею, кусающую собственный хвост.

Как говорят скандинавские саги, такой зрачок был у датского конунга Сигурда Змееглазого, сына Рагнара Лодброка и Ауслуг.

– Уроборос, — повторил Харрис, словно пробуя слово на вкус, катая языком букву "о" по нёбу. – Символ бесконечности, цикличности… или же проклятия.

– Проклятия? — Джо наконец поднял взгляд от фотографии. – Ты думаешь, это связано с теми исчезновениями?

Харрис молча кивнул, снова изучая изображение. Его мысли неслись в хаотичном танце, связывая древние легенды с реальностью. Татуировка была слишком детальной, слишком осмысленной, чтобы быть случайностью.

– Это не просто символ, – наконец произнёс он, сжав фотографию в руке. – Это ключ. Кто бы ни сделал эту татуировку, он знал, что она значит. И, возможно, он знает, где искать остальных.

Джо нахмурился, пытаясь понять ход мыслей напарника.