Когда плачет город

Максим Скворцов

Когда плачет город

Глава

Приквел к рассказу «Тень, что шепчет в пелене дождя». Из цикла о детективах Эдварде Рейнсе и Харрисе Митчелле.

Про́клятый город

Сент-Клэр не просыпался – он метался в лихорадке.

Город лежал на излучине Миссисипи, как раненый зверь, прижавшийся к болоту, чтобы скрыть запах крови. Он не умирал – он медленно, с достоинством гнил, как старый аристократ, отказавшийся от помощи врача и предпочитающий уйти в тень, не произнеся последнего слова.

Дома здесь не строили – их чертили на песке, ходили к колдунам для материализации рисунка, а потом внушали себе, что живут в роскошном особняке. Вывески не меняли годами – их оставляли до тех пор, пока ветер не сотрёт краску до дерева, а после обновлять их не имело никакого смысла.

Даже собаки не лаяли без причины: они знали, что в этом городе любой звук может разбудить тех, кто спит крепче, и кого будить точно не стоит.

Утро наступало не с восходом солнца, а с выбросом пара от заросших тростником берегов гигантской реки – густого, белого, липкого, как дыхание мертвеца. Он выползал из реки, окутывал дома, проникал в щели окон, и к полудню улицы превращались в сцену из забытого сна: призрачные силуэты, размытые контуры, голоса, доносящиеся откуда-то из-под земли…

Иногда казалось, что сам город дышит – глубоко, тяжело, с хрипом старого орга́на в заброшенной церкви без прихожан.

Воздух был тяжёлым – не столько от жары, сколько от времени. В Сент-Клэре время не шло, оно оседало, словно грязно-белая пена для бритья на щеке смертельно усталого ковбоя. На стенах домов, на ржавых вывесках «DINER», «MOTEL», «LIQUOR», на лицах стариков, сидевших на крыльце, как статуи забвения.

Даже дети здесь не смеялись – они перешёптывались, словно боялись, что смех привлечёт внимание чего-то, что давно наблюдает за ними из-за деревьев.

У детектива Харриса Митчелла было две фамилии, и они обе писались не через дефис. Первая – шотландская, вторая – ирландская, а имя, Джон, – никто никогда не произносил.

Харрис Митчелл ехал по шоссе 19 на своём «Шевроле» 1967 года – машине, которая, как и он сам, давно перестала верить в чудеса. Капот был помят ещё в 1989 году, когда он гнался за бандой грабителей, убивших кассира на заправке.

С тех пор машина чинилась кое-как: жестяные заплатки, провода, обмотанные изолентой, сиденья, пропахшие потом, бурбоном и потом бурбона.

Радио шипело, ловя обрывки проповедей с местной радиостанции «Грейс FM» и далёкий блюз, доносившийся из Нового Орлеана или вовсе из другого мира.

Иногда сквозь помехи пробивался женский голос – тихий, хрипловатый и чувственный, напевающий на креольском диалекте французского. Харрис каждый раз выключал радио, когда слышал этот далёкий знакомый голос. Он знал, кто это. Или думал, что знает.

Ему было сорок восемь. Пять лет, три месяца и четырнадцать дней прошло с тех пор, как он в последний раз видел Элен живой. Она утонула в Миссисипи в ночь с 12 на 13 октября. Официально – несчастный случай.

Неофициально – вопрос, который он задавал себе каждую ночь, глядя в потолок своего дома на окраине, где пахло плесенью, виски и одиночеством.

Тяжёлые лопасти вентилятора с гудением шмеля, застрявшего в орхидее, разгоняли под дощатым потолком застоявшуюся духоту.

Ему подпевали мухи, попавшие на клейкие ленты, висящие как гремучие змеи по всему огромному холостяцкому дому стареющего детектива.

Воздух, хоть и двигался, казался вязким, словно пропитанным сладким сиропом. Где-то в углу мерцал огонёк старого радио, из которого едва слышно доносились звуки далёкой мелодии, смешиваясь с ритмичным жужжанием вентилятора.

Элен исчезла в ночь, когда шёл дождь, похожий на сегодняшний – тяжёлый, как грех. На её шее висел кулон с оленьими рогами. Он думал, что это просто украшение. Теперь он ни в чём не был уверен.

Иногда в полудрёме ему казалось, что она не утонула – она ушла. Туда, где вода не течёт, а стоит. Где дождь не падает, а поднимается вверх от тяжёлой мокрой земли, пропитанной болотными испарениями. Где рога – не символ, а ключ к кошмару, который не отличался от реальности.

У Харриса был один скелет в шкафу – в прямом смысле. В подвале, за доской с надписью «Не трогать», лежал револьвер «Кольт Пайтон». Из него он застрелил своего напарника – офицера Томми Бёрка – в баре «Красный клык» пять лет назад, на следующий день после гибели Элен.

Томми сошёл с ума после смерти сына – мальчик утонул в том же болоте, что и Элен, и в тот же день, как будто город требовал жертв по две за раз. В ту ночь Томми пришёл в бар с дробовиком и кричал о «рогатом человеке», который бродит по болотам и зовёт детей. Он убил троих случайных посетителей…

Харрис сделал то, что должен был сделать любой коп на его месте. Дело замяли. Город благодарил его. Но Харрис не мог смотреть в зеркало. В нём отражался не герой, а убийца, который застрелил не преступника, а друга. Даже больше чем друга, ведь статус напарника – больше, чем просто обычная дружба. А ещё – человека, который не спас сына Томми.

Потому что в тот день он был дома. С Элен. И не пошёл на вызов. Просто заложил подушкой звонящий телефон, соблазнившись стройным, длинным белым телом своей возлюбленной. Ослеплённый страстью, влюблённый в удивительную женщину мужчина.

Когда в отдел позвонили из дома с окраины болота – рыбак наткнулся на тело, – Харрис не удивился: дело обычное. Он просто вздохнул, налил себе полстакана бурбона, залпом выпил и надел плащ. Тот самый, который Элен подарила ему на день рождения. Чёрный, с шерстяной подкладкой, пропахший дождём и её духами – L’Heure Bleue от Guerlain. Он до сих пор не мог от него избавиться. Потому что в нём ещё жила она. Или то, что от неё осталось.

Он завёл машину. Двигатель кашлянул, как старик, но заработал. Харрис выехал на дорогу, ведущую к болоту. Начался дождь. Не мелкий, не ласковый – настоящий южный ливень, который стирает следы, но оставляет пятна на душе.

Он знал: это не первое тело.И не последнее.Город снова начал плакать.А когда Сент-Клэр плачет – кто-то должен умереть.Или вернуться.

Новичок

Болото у шоссе № 19 было не просто местом – оно было живым существом. Оно дышало. Оно следило. Оно помнило.

Сюда не заходили даже охотники – не из страха перед аллигаторами или змеями, а потому что болото не любило чужаков. Говорили, что если ты пришёл сюда без дела, оно заберёт у тебя что-то: память, голос, тень близкого ушедшего человека или его самого. А если ты пришёл на болото, отягощённый грехом, оно заберёт тебя целиком и оставит только кости, оплетённые корнями.

Но иногда болото отпускало. Редкие смельчаки рассказывали, как слышали шёпот среди тростников, как видели тени, скользящие по воде, словно они живут своей собственной жизнью. Эти истории передавались шёпотом, как тайна, которую лучше не знать.

Однажды старый рыбак, решивший бросить вызов болоту, пропал на целую неделю. Когда его нашли, он сидел на берегу, бледный, как луна, и смотрел в воду, словно видел там что-то, что никто другой не мог разглядеть. Он не сказал ни слова, но с тех пор никто больше не видел его в деревне.

Болото у шоссе № 19 продолжало жить своей загадочной жизнью. Оно не терпело тех, кто пытался нарушить его покой, но иногда, когда луна стояла высоко, а вода была спокойной, казалось, что оно рассказывает свои истории – истории о тех, кто осмелился ступить на его землю и оставить там часть себя.

Тень его расплывавшись, светом залита, скрыта за ветвями ядовитого куста.И под палящим солнцем ветвями обвилась, коснулся я её, и кровь по пальцам полилась.Последний луч согреет камни – змеи приползут, и дикие коты все твои кости унесут.Останься же со мною, расти среди цветов, ты ветер, а я – звёзды, значит встретимся мы вновь…

Эта джазовая композиция Пола Уайтмена звучала в голове детектива, и была сейчас как нельзя кстати. Эту песню пел знакомый Харрису женский голос из хриплого радио.

Когда Харрис подъехал, дождь уже лил как из ведра. Над Сент-Клэром разверзлись хляби небесные. Вода потоками барабанила по крыше «Шевроле», словно пытаясь вытолкнуть машину обратно на дорогу.

Он вышел, подняв воротник плаща, и пошёл по узкой тропе, протоптанной рыбаками и, возможно, кем-то ещё.

Грязь хлюпала под ботинками, как губы мертвеца. В воздухе пахло гниющими лилиями, железом и чем-то сладковатым – почти как мёд, но с привкусом тлена.

На месте уже суетились полицейские в резиновых сапогах, медики в белых халатах, пара репортёров из «Сент-Клэр Трибьюн» и худощавый мужчина в плаще, слишком новом для этого места.

Он стоял чуть в стороне, у обвитой плющом и лианами пальмы, чьи корни торчали из воды, как костяные пальцы скелета. Он курил сигарету, но пальцы дрожали – не от холода, а от внутреннего напряжения.

Он смотрел в землю, словно боялся, что, подняв глаза, увидит нечто такое, чего не сможет забыть.

Харрис сразу понял: это не местный. Не просто новичок – чужак, пришедший сюда не по зову, а по приказу.

– Детектив Эдвард Рейнс, — представился он, когда Харрис подошёл. Голос был тихим, почти женским, но в нём чувствовалась сталь, закалённая в чём-то худшем, чем злые улицы и их криминальные и инфернальные обитатели. – Переведён из Нового Орлеана. Прибыл вчера. Назначен вашим напарником.

Внешность обманчива. Новичок не производил впечатления супермена или хотя бы бравого полицейского. Лет на пятнадцать младше Харриса. Блондин, с женственной внешностью. Длинные ресницы, прикрывающие голубые, как яйцо малиновки, девичьи глаза, нежный овал лица. Подбородок с ямочкой и персиковым пушком, как будто бы к нему никогда не прикасалась бритва. Высокий и худой, как жердь. Нескладный.

Но Харрис, привыкший за годы службы определять суть людей сходу, на раз, увидел в незнакомце что-то очень опасное, тревожное, как жало гремучей змеи, прячущееся под безобидными узорами.

Харрис не хотел бы иметь такого врага, как Эдвард Рейнс. Он, убивший на своей службе немало людей, в основном подонков, почему-то знал, что на счету Рейнса их на порядок больше. И что убивать людей этот смертоносный и опасный человек обучен лучше всего.

Больше всего Рейнс походил на белого ангела смерти или на лучшего киллера в истории человечества.

Именно таких смертоносных ангелов, исполнителей казни, назначенных ветхозаветным жестоким богом, изображали итальянские мастера эпохи Возрождения: почти бесполых андрогинов, с пылающим мечом, с лебедиными крыльями за плечами.