Песочный Аллигатор

Саша Дюмаршан

Песочный Аллигатор

Эпиграф.

Здравствуйте. Hello. Bonjour. Ciao. Hola.

Многие люди не читают эпиграф, так что я ничего больше не стану в нём писать. Но того, кто читает это, я хочу поздравить: теперь Вы знаете, как здороваться на русском, английском, французском, итальянском и испанском языках.

1.

Сдавливает горло. Дурно. Запах безе смешался с запахом непотушенной в пепельнице сигареты. Кофе. Прислонюсь лбом к окну. Холодно, мокро. Надоело. Откинусь на спинку, шея болит. Запотевшие следы похожи на…

– Вся наша жизнь – это промежутки между заказами молочного коктейля, – Кнопа перебил мысли Жака, поджёг какой-то маленький свёрток бумаги, – Нам обязательно… – ухмыльнувшись и тут же сменив улыбку на каменное лицо, Кнопа недоговорил, с некоторым возмущением и пренебрежением, слегка вращая головой.

– Что-что, ты что-то сказал?

– А? Ааа, забудь, – с абсолютным безразличием продолжил Кнопа, издав странный смешок, – Жак, Поспорим?

– На деньги я не спорю, – потянувшись и согнув затем руки в локтях, милейшим образом сдвинув их кулачками к своим щекам, заявил Жак.

– Боже мой, ты скучный…– раздражённо бросил Кнопа, взирая своими стеклянными очами, – О, вот, вон он видишь?– Кнопа указал в окно.

– В серой шляпе? – Жак аккуратно вытянул из еле сжатых пальцев Кнопа дымящийся свёрток.

– Как бы не заметит нас и пойдёт дальше.

– Он не так глуп. Ему надо снять подозрения, – словно промурлыкал Жак.

– Спорим, что он умнее, чем я думаю.

Худощавый мужчина в серой шляпе, невысокого росточка, от которого, казалось, остался один его только нос, неуклюжей походкой таксы, оглядываясь по сторонам, пронёсся мимо окон маленькой кофейни.

Одновременно оба в кофейне сказали:

– Сволочь… – негодовал Жак.

– Молодец… – ликовал Кнопа, – Ты должен мне желание, Папийон.

Двое спешно пошли на выход, вприпрыжку следуя за человечком в старой серой фетровой шляпе.

Этот мужчина, несколько ссохшийся с годами, был не кто иной, как господин Вексельман. Провинился же он своим видом деятельности. Он был местным настройщиком фортепиано. И притом, не самым лучшим. Кнопа и Жак следовали за старичком в серой шляпе, так как тот был подозреваемым номер один в недавнем деле. И, не имея прочного алиби, старик Вексельман мог действительно оказаться убийцей.

– Доброе утро, г-н Вексельман! – хором и немного нараспев приветствовали Жак с Кнопа, чуть не сбив с ног старичка настройщика.

– Д-доброе утро, молодые люди, – немного растерянно пролепетал Вексельман, теребя свой и без того длинный нос.

– Какое чудесное утро, не правда ли? – вопросил Кнопа с карикатурно натянутой улыбкой.

– Да, да, очень. Я бы ещё с вами поболтал, но прошу меня извинить, – раздражённо протараторил настройщик, – Понимаете ли, я…

– Торопитесь? Куда?.. – перебил Жак, заглядывая в глаза с несколько пугающим неестественным оскалом.

– Да ещё в такую рань!.. – продолжил Кнопа с не менее устрашающей искусственной радостью.

– Знаете ли, я… Да почему я должен, эм, оправдываться перед вами? – нервно затараторил Вексельман, поглядывая то на Жака, то на Кнопа.

– И всё же ответьте нам…

– Нам безумно интересно… – донимали его с двух сторон молодые люди.

– Я иду – в филармонию! Настраивать рояль для завтрашнего выступления г-на Карасика! – раздражался старичок.

– Бедный г-н Карасик…

– Бедный рояль…

– А теперь, оставите ли вы меня, наконец, в покое? – заторопился Вексельман.

– О, нет, мы обязаны проводить вас!..

Двое молодых людей дружно взяли настройщика с обеих сторон под руки, да так, что тот оторвался от земли.

– Что вы делаете? Оставьте меня! Я же вам всё уже сто тысяч раз рассказывал! В тот день я…

– Вас там не было…

– Где Вы были на самом деле? Вексельман? – насмешливый тон Жака сменился грозным и холодным.

– Я был… – отчаянно вздохнул старичок, свисая в полуметре над землёй, – я был в цирке. Вернее – возле него.

– Что? – хором недоумевали Кнопа и Жак. Резко отпустили настройщика на землю, и тот упал, не удержавшись на ногах.

– Да, я пришёл туда к…Де Сика. Но, как джентльмен, всё о встречах я клялся сохранить в тайне.

– Выходит, джентльмен из Вас не очень, Вексельман, – заметил Кнопа, усмехаясь.

– О встречАХ – вы виделись не один раз. Интересно, как можно встречаться с несуществующим человеком несколько раз? – задумался вслух Жак, пыхая новой сигаретой.

Старичок-настройщик в некоем отупении разинул рот, пытаясь издать звук.

– Он существует. Вернее она…оно, – быстро пробурчал Жак.

Лицо Кнопы после широкой улыбки вновь, как обычно, стало каменным.

2.

Поздний вечер, возле местного театра скопился народ. Вскоре из парадного входа показалось “Несколько людей”, которых тут же обступили зрители, репортёры. Эти “Несколько людей” быстро направлялись к машине, в которую поспешно старались уместиться.

––

– ЧТО! ЗА! ДЕНЬ! Ну что за день, ууу, чёрт воззззьми! Cazzo! Ыхмм, – возмущался молодой человек, покашливая, – Нет, ну, ну я… Я не понимаю, как? Как так можно? Совсем уже..ну просто…мммм, – прорычал высокий блондин.

Молодой человек мрачно бродил по мрачному переулку с не менее мрачной физиономией. И эта мрачность в кубе вызывала у него лишь тошноту, озлобленность и мечты о том, как бы он сейчас…

– Да ты прекратишь, или нет? А? Заткнись! Слышишь? Заткнись! Quella cazzo голос рассказчика…Аж есть захотелось, – возмутился высокий блондин, почёсывая правую лобную долю.

У блондина была мания преследования, дарованная ему принятыми в тот вечер вредными веществами для так называемого «расширения сознания». Однако у Стефано расширился лишь круг проблем, которых до этого и так было немало.

– Ничего не случилось. Ни-че-го…тсс-ах, – блондин глотнул из бутылки с сомнительным содержимым, – Что это я пью? Фу! – разбив бутылку, Стефано скривился и очень развязно продолжил, – В горле всё равно сухо, жажду не утолило, только ещё больше в туалет захотелось.

Частый мелкий дождь. Веяло то обгоревшими от жары цветами, запахами ресторанов, одеколона и сигарет, то смрадом и мокрой травой. Сквозь дымку расплывались вечерние огни вывесок, кинотеатров, машин, бликуя в мелких лужах уличной плитки.

На тёмной улочке, возле полуразваленного здания для нашего героя был как раз подходящий закуток. Но только он успел развернуться лицом к стене, как…

– Ты видел тигра? – внезапно Стефано прервал чей-то голос, раздавшийся из глубины тьмы.

– А ш-что? – вздрогнул блондин.

– Не видел тигра? – молвили очертания сидящего “нечта” на асфальте.

– Что? Тигра…Где?

– Это я и пытаюсь выяснить.

– Что?

– “Где”.

– Кто?

– Тигр.

– Какой ти…так. Ха-ха… – покачал головой блондин, – я говорю сам с собой, – Стефано полагался на то, что ему всё кажется.

– Но я – это не ты. Вернее ты – это не я.

– Ш-что? Господи, кто ты? Если ты есть, конечно…

Из темноты со скрежетом появилась искра, затем клуб дыма, сквозь который с выдохом выплыло смугловатое лицо с слегка растрёпанной тёмной шевелюрой и серьгой-капелькой в правом ухе: – Я просто человек. Который ищет тигра, – клубы никотинового дыма выходили из его уст с каждым словом, – Поможешь?

Блондин помялся, постоял в раздумье в тишине.

– Да? – ответил Стефано с вопросительной интонацией, качая головой то к левому, то к правому плечу и прищуриваясь, дабы разглядеть собеседника.

3.

«Игра на струнах жизни», «Смертельный концерт в четыре руки»…Боже, какая х…так, дальше-дальше, – читал Кнопа, пробегая глазами газетные строчки, – «Страх и возмущение витают в воздухе. Когда же, наконец, поймают этого мерзавца? Когда восторжествует правосудие?…»

– Итак, – продолжил Кнопа, уже обращаясь к своему товарищу, – что мы имеем на данный момент, Папийон?

– Ну, на данный, – начал Жак, – связь между жертвами неизвестна. Жертвы две. Каждая найдена с травмированным от некоего яда-кислоты правым глазом и с вонзённым в левое ухо камертоном. В день второго убийства рояль настраивался старичком Вексельманом за два часа до выступления.

– И в тот день, после всей суматохи и происшествия он потерял свой телефон, – Кнопа допил содержимое своей бутылки. Дунул в неё, приставив её к губам так, что издался звук, похожий на глубокое гудение парохода.

Папийон проделал то же со своей бутылкой, – Надеюсь, что на ярмарке кое-кто немного прояснит ситуацию.

– О, мы идём на ярмарку, – затараторил Кнопа, хлопая в ладоши, – Купишь мне сладкую вату?

Оба неторопливо шли. Дорога под ногами становилась всё хуже и хуже. Раздавались крики людей и смешение звуков разной музыки.

4.

Тринадцатое августа. Понедельник. Или это была среда?.. Духота тянет рыболовецким крюком за кадык. Повсюду летает пыль. Воздух – суп-желе, в котором вдалеке виднеются два мужских силуэта. Двое молодых людей стремительно направляются к полуразваленному дому на углу улицы. С первой их встречи в том тёмном переулке они…

– Ты тоже это слышишь? – произнёс высокий блондин, но не в чёрном ботинке, а в слишком тёплом пиджаке для такого жаркого дня.

– А? – спросил его Чарли.

– Иногда мне кажется, будто какой-то рассказчик следит и озвучивает всё, нудит монотонно в голове, как будто он рядом…У тебя так бывает?

– Не…Смотри, – небрежно показал Чарли своей сигарой в сторону машины, припаркованной на дороге, с прицепленной к ней старой, треснувшей лодкой, на которой облупилась краска, – что-то в этом есть такое…знакомое…

– Ностальгия?.. – с несколько улыбчивой интонацией спросил блондин.

– Не…фильм этот…как его…«Аризонская мечта», – и еле заметная грустная улыбка мелькнула в складках его смугловатого лица.

Но по лицу Чарли не всегда было понятно, какие чувства он испытывал. Может, из-за замкнутости души, а может, из-за несколько «каюсской» печальности взгляда.

– Помнишь фильм «Аризонская мечта»? – спросил Чарли.

– Кажется, да.

– Твой глаз уже переполз на другую сторону?

– Не знаю. Эта «рыбья философия» Кустурицы в фильме мне никогда не была понятна: если у камбалы переход глаза с одного боку на другой означает признак зрелости и взросления, то по такой логике я сейчас скорее похожу на рыбу фугу.

– Хм,… – протянул Чарли, – Кто он по национальности…

– Кустурица? Не знаю, не помню.

– Кажется…

– Серб?

– Я думал босниец.

– А это разве не одно и то же?

Стук ботинок о полуразрушенный асфальт. Они подошли к зданию.

– Сколько времени? – спросил Чарли, убрав рукой с лица свои поблёскивающие, как смола пихты, волосы и посмотрев на остановившиеся наручные часы.

– Шэтыреучра. Или ночщи, – еле выговорил Стефано, стиснув сигарету в зубах и пустив клуб никотинового дыма.

Наши герои ещё не очень свыклись с дыханием неизвестности в затылок. Однако из-за своего любопытства и чувства ответственности ситуация им не внушала страха, а скорее вызывала лёгкое тянущее трепетное чувство в солнечном сплетении.

– Пошли.

Резко и громко открылась дверь…скрип…тишина…совсем тихо…слева деловито топоча пробежала через всю комнату крыса: «туп-туп-туп-туп»…пустое, холодное помещение с голыми, грязными, ободранными белыми стенами. Пахло гнилью…На полу небрежно валялся чехол для скрипки. Стефано взял его в руки, любопытно разглядывая. Чарли сделал шаг, ещё несколько. Услышал странный звук, будто где-то неподалёку тихо играла музыка…

– РУКИ ВВЕРХ, ВЫ, Г… – сзади выскочила «тень», но не успела она докричать, как блондин с резким разворотом ударил кофром по лицу «тени». Та повалилась на пол, очерчивая гранатовый нимб багровыми «лентами». Наверху послышалось какое-то шевеление. Они поднимались, осторожно ступая по скрипучей лестнице. Всё отчётливей слышались мужские голоса, доносящиеся из комнаты. Стоило Стефано и Чарли приблизиться к ней, как тут же голоса смолкли.

ВЫСТРЕЛ!

выстрел!

ЗДЕСЬ!

там!

СТРЕЛЬБА!

СТРЕЛЬБА

стрельба

стрельба

СПРАВА!

СЛЕВА!

Всё смолкло. Молодые люди медленно подползли к комнате, из которой только что раздавались выстрелы.

– Стой-стой, подожди… – недошептал Чарли и подсмотрел в комнату через небольшой зазор под дверью. Лицо его, слегка освещённое маленькой полоской света, плотно прислонилось к холодному сырому полу, создав подобие гармошки на месте лба. Он что-то неразборчиво и возмущённо бормотал сквозь сомкнутые зубы.

– Что? Что там? – нервно дёргаясь, спрашивал блондин.

Чарли посмотрел с некоторой непривычной для него ухмылкой. Он медленно открыл обшарпанную дверцу.

Посреди пустой и безлюдной комнаты стоял маленький граммофон. Тихо играла позабытая миром песня «Будешь моей скво?», внезапно прервавшаяся в середине. Оба стояли в недоумении.

Стефано судорожно рванул вниз на первый этаж.

– Эй, Чарли, – громко протянул он с ноткой вопросительной интонации, – иди сюда, тут…кое-что…

Чарли спустился по скрипучей старой лестнице:

На первом этаже, на полу, не было ни крови пришибленного «человека-тени», ни его самого…

5.

Рекламные выкрикивания, кружение лиц, оживлённые разговоры бакалейщиц, болтающие цыгане с детьми, смешение парфюма с запахом рыбы, дама с библиями, ворчащие ашкенази, развешенные ткани и пёстрые ковры, ловцы снов, фенечки, свечи, сандал, игрушки, тайский массажист, прозябающий пейзажист, фокусник, метатель пламени, жонглёр и акробат, а поодаль – сцена с одинокими инструментами, пурпурными светильниками и жёлтыми лампами.

Кнопа и Папийон протискивались через толпу; мимо мелькали силуэты, сбивая друг друга с ног.

Они шли на звук распевающегося голоса, который, в силу своей звуковысотности и громкости, можно было вычленить из тысячи витающих криков, диалектов, восторганий и возмущений.

Вот и нужный огромный цветастый шатёр.

– Может, надо постучать?

– Это же шатёр, – Папийон помотал головой.

– А, ну да…

Путаясь в развешенных бусах, они зашли. На полу, в дыму от сандала, кальяна и самокруток сидели музыканты. Кто-то громко болтал, кто-то тихонько побрынькивал на инструментах, кто-то смеялся, кто-то что-то напевал, а кто-то – молча, пребывал в третьем измерении. Из глубины шатра пробивался голос. Чистый, высокий и мощный.

Папийон спешно проходил мимо людей, в то время, как Кнопа слегка плёлся сзади, вертя головой по сторонам:

– Ты думаешь, он что-то об этом знает?

– Только от него я слышал когда-то это название – «Де Сика».

Везде был развешен всякий хлам, на полу – ковры и подушки, разноцветные стекляшки, антикварные светильники, разбросанные перья и блёстки.

В конце шатра, возле зеркала, отделанного рамочкой из полуперегоревших ламп, стоял он – источник напева. Это был довольно высокий молодой человек, одетый в цветную рубашку. Немного покачиваясь с ноги на ногу в своих тёмно – фиолетовых брюках, он исполнял рулады, выставляя одну из рук в каком-то возвышенном, одухотворённом жесте. Он стоял спиной, над которой чётко была очерчена туча змеевидных тёмно-русых кудрей. Увидев в зеркале пришедших и внезапно прервавшись, он резко развернулся, растягивая рот в жутковато-зубастой, Фернанделеподобной ухмылочке. Его огромные глаза ядовито сверкнули, отражая блеск пурпурного глиттера, аккуратно распределённого на веках лица, плохо напудренного.

–Браво-браво! – ехидно захлопали Кнопа и Папийон.

– Господа! – мерно, но в то же время восторженно отвечал певец Жером Жоффруа неожиданно низким голосом, – Чем обязан? Садитесь, прошу! – он вальяжно указал на подушки на полу, – Предложить могу только "чай", – он сделал воздушные кавычки.

– Заманчиво, – Папийон кивнул каштановой курчавой копной.

– Так, прошу-прошу, – певец протянул поднос с мутной бодягой.

Кнопа мягко рухнул в позу лотоса, забирая чашку.

– Однако, пить нам с тобой некогда… – задумчиво продолжил он, почесав лысеющий блондинистый висок.