Леди-иномирянка

– Дартис Гортонский, герцог Бледных земель и Хранитель Тишины в Соборе Вечной Ночи, – отозвался вампир, делая легкое, почти незаметное движение белой, будто фарфоровой рукой. Его улыбка была холодной, точной и безжизненной, как хирургический надрез.

– Чарльз Жанарский, граф Серебристых лощин, Вожак стаи Пепельных гор, – сказал оборотень, и его голос звучал низко, с хрипотцой, и казалось, будто он чуть рычит на глубоких согласных. Он, в отличие от остальных, с видимым, почти животным аппетитом принялся за еду, не глядя на ее простоту.

Мне дико хотелось спросить, что все эти блестящие, невероятные титулы делают за моим покосившимся столом в этом полуразрушенном замке, но я лишь молча кивала, сохраняя на лице маску невозмутимого, усталого спокойствия. А потом они начали.

Один за другим, с торжественной медлительностью, будто участвуя в изысканном аукционе, они извлекли из складок своей роскошной одежды документы. Не обычные свитки пергамента, а что-то совсем иное, дышащее магией и древностью: у Ричарда – тонкая, почти прозрачная пластина изумрудно-зеленого, мерцающего изнутри камня, испещренная светящимися золотыми письменами, которые плавно перетекали по поверхности. У Дартиса – лист странной, неестественно белой и гладкой кожи, исписанный густыми, чернилами цвета запекшейся крови, которые, казалось, еще не до конца высохли. У Чарльза – сверток из грубой, пахнущей смолой и лесом коры, испещренный глубокими, выжженными углем символами.

И каждый начал внятно, не торопясь, зачитывать пункты своим чистым, металлическим, глуховатым или ледяным голосом. И в каждом неземном документе, с пугающей точностью, фигурировало мое полное, земное имя. Ирина Викторовна Агартова. Абсолютно точно. Без малейшей ошибки в одной букве или отчестве.

Меня бросило в ледяной, липкий пот, проступивший под грубой тканью платья, а следом, из самой глубины желудка, обдало жаром немой, бессильной ярости. Это было невозможно. Совершенно, абсолютно невозможно в логике этого мира, куда я попала.

Но последний удар, прозвучавший из их уст, был самым подлым, самым личным и оттого самым болезненным.

– …и, в соответствии с волей сторон, дающих обет, а именно: отца, Артаниэля Вечного, и матери, Лианны из рода Серебряных рос, именуемых также Странниками… – размеренно читал Ричард, водя пальцем по светящимся строчкам.

– …родители невесты, известные как Странники меж берегов, Вель и Ираэль, что подписали сей договор кровью и памятью… – поправил его Дартис, не отрывая своего пронзительного, всевидящего взгляда от моего лица.

– …клятва, данная моему предку, Вольфгару, родителями девицы, сущностями из-за Туманной грани, в ночь двойной луны… – поддержал Чарльз, отломив с хрустом еще один кусок хлеба, и его слова прозвучали так буднично, словно он говорил о погоде.

У меня резко зазвенело в ушах, а комната поплыла перед глазами. Родители. Сущности. Странники. Эти… эти… кто бы они ни были, назвались моими родителями. Моими настоящими, кровными родителями, которых у меня никогда не было и быть не могло. Которые бросили меня, младенца, на холодных ступенях детского дома на Земле, даже не оставив записки.

Внутри всё сжалось в тугой, болезненный и живой узел из невыплаканных детских обид, горькой взрослой тоски по чему-то, чего никогда не существовало, и теперь – белой, чистой, всесжигающей ненависти к этим троим незнакомцам, посмевшим вот так, спокойно и деловито, всучить мне фальшивую, купленную и проданную семью в качестве одного из пунктов магического договора. Они купили меня. Или… кто-то, назвавшись моей кровью, продал мое будущее. Трижды. И теперь я должна была расплачиваться.

Я сидела, окаменев, сжимая в коленях под грубой скатертью кулаки так, что короткие ногти впивались в загрубевшие ладони, оставляя полумесяцы следов. Голос, когда я наконец заговорила, звучал чужим, плоским и безжизненным, будто доносился из-за толстого стекла:

– Полагаю, оригиналы… этих документов… при вас? Для детального изучения.

Они переглянулись, и в воздухе между ними снова запахло молчаливым, острым соперничеством, почти слышным треском.

– Разумеется, – первым, не моргнув, ответил Дартис, и его пальцы чуть коснулись края того листа белой кожи. – Копии, заверенные печатью моего Дома, я могу предоставить вам немедленно.

– И я, – коротко, с легким кивком, подтвердил Ричард, положив ладонь на холодную поверхность каменной пластины.

– Моя честь и законы стаи не позволят мне поступить иначе, – проворчал Чарльз, не отрывая взгляда от своего почти пустого кубка.

Я коротко, будто марионетка, кивнула, не в силах больше поддерживать эту нелепую, изматывающую пародию на светскую беседу. Губы онемели.

– Благодарю. Тогда, если вы позволите, я удалюсь. День… был весьма долгим.

Я поднялась из-за стола, чувствуя, как их три пары глаз – пылающих, пронизывающих, изучающих – впиваются мне в спину, будто пытаясь прочесть каждый мускул под тканью платья. Я не побежала. Я прошла через весь зал медленно, с мертвым, ледяным спокойствием, каждый шаг отдаваясь в висках глухим, навязчивым стуком: «ро-ди-те-ли… ро-ди-те-ли… ро-ди-те-ли…».

Войдя в свою спальню и с силой задвинув тяжелый железный засов, я прислонилась спиной и затылком к прохладному, неровному дереву двери. Дрожь, которую я сковывала в себе весь этот бесконечный вечер, наконец, вырвалась наружу – мелкая, предательская, пробегающая по рукам и ногам.

Странное дело. Когда они произнесли это слово – «родители» – за столом, во мне ничего не дрогнуло, будто внутри захлопнулся стальной люк. А вот здесь, в знакомой, пахнущей воском и пылью тишине собственной спальни, когда гнетущее напряжение ужина, наконец, спало, что-то глухо и негромко ёкнуло где-то под сердцем. Не больно, нет. Скорее, как старый, давно затянувшийся шов, который ноет при резкой смене погоды – тупое, глухое воспоминание тела.

Я, скинув башмаки, босиком подошла к простому умывальнику, плеснула на лицо пригоршни ледяной воды из глиняного кувшина и поймала свое отражение в маленьком, потускневшем зеркале. Женщина с бледным лицом, тёмными кругами под глазами и жесткой, неизгладимой складкой у сжатых губ. Ирина Агартова. Тридцать восемь лет. Хозяйка этих холодных камней и этих беспокойных земель.

А до этого… До этого была девочка в казенном платьице с фамилией, которую никто и никогда не произносил с нежностью. Воспитатели с вечно усталыми лицами, казенные праздники с мармеладом, тихая, как комнатная пыль, обида, которая уже даже не горькая, а просто… привычная, знакомая до последней песчинки. Как сквозняк в длинном коридоре детдома, который всегда гуляет в одном и том же месте.

Я села на край жесткой кровати, и вдруг – совершенно неожиданно и нелепо для себя самой – по щекам, оставляя влажные холодные дорожки, покатились слезы. Не рыдания, не истерика, не спазм. Просто тихие, скучные, бесстрастные слезы, будто душа механически выжимала последние, случайно оставшиеся капли какой-то старой, забытой влаги. Я плакала не о том, что у меня не было родителей. Я уже тридцать лет как смирилась с этой пустотой. Я плакала от наглой, оглушительной абсурдности всей ситуации. Эти высокомерные, не от мира сего красавцы втерлись в мой дом с магическими бумажками, где какие-то неведомые сущности, «Странники», были названы моими отцом и матерью. Это было похоже на жестокую, плохо и безвкусно сочиненную шутку, в которую заставили поверить.

Я вытерла лицо рукавом – грубая, колючая шерсть была кстати, она возвращала к реальности. И посмотрела вокруг. На знакомые до каждой трещины стены, на ярко горящую в камине берёзовую плашку, на аккуратно разложенные на простом столе списки запасов и долгов. Это было моё. Реальное. Твердое. Осязаемое. Тот давний, тоскливый холод казенной спальни и эта сегодняшняя, пахнущая дымом, стариной и моей собственной усталостью комната – они были из разных, никогда не пересекающихся вселенных.

Слезы сами собой, иссякнув, прекратились. Внутри всё устало и тяжело улеглось, как оседает муть в стоячей воде, вернувшись в привычное, рабочее, безрадостное состояние. Грусть ушла, не оставив и следа, а лишь легкую, почти металлическую горечь на языке и холодную, кристальную ясность в голове. Ладно. Кто-то, где-то, когда-то что-то подписал. Значит, теперь надо методично, как бухгалтер, разобраться: кто, где, что именно и – главное – зачем. А для этого нужны не эмоции, а факты, железная логика и трезвый расчет. Я потянулась к стопке бумаг, к перу, стоявшему в чернильнице. Слезы высохли, оставив лишь легкую стянутость кожи на щеках. Пора было работать.

Глава 4

Документы оказались идеальными. Слишком идеальными, чтобы быть правдой. Чем дольше я вчитывалась в эти странные, самоосвещенные письмена на камне, гибкой коже и шершавой коре, которые чудесным образом складывались в понятные мне слова, тем сильнее сжималась тупая, давящая тяжесть в висках. Ни подчисток, ни помарок, ни двусмысленностей. Четкие, выверенные столетиями формулировки, имена, магические печати, излучавшие едва уловимое, но неоспоримое сияние, от которого в воздухе стояло легкое жужжание. И моё имя. И эти… «родители». Ни одной зацепки, ни одной микроскопической щели, куда можно было бы всунуть лезвие здравого смысла или сомнения.

Когда глаза начали предательски слипаться, а золотые, кровавые и угольные буквы поплыли перед взором, я с глухим раздражением отшвырнула пластину в сторону. Она глухо, с неожиданно тяжелым звуком, стукнула о грубую древесину стола. Бесполезно. Голова была тяжёлой, будто налитой горячим свинцом, а в груди пусто и холодно.

Сон, когда он наконец накатил черной, вязкой волной, был беспокойным и бессвязным. Мне снились обрывки, не связанные нитью: строгое, усталое лицо воспитательницы из детдома, которое вдруг расплывалось и становилось незнакомым, прекрасным лицом с серебряными, бездонными глазами из договора; бесконечные линолеумные коридоры офиса, уплывающие в серый, плотный туман; навязчивый стук голых веток по стеклу, неотличимый от скребущихся о раму тонких, костлявых когтей. Муть, от которой просыпаешься разбитой, ещё более уставшей, чем легла.

Я открыла глаза. Серый, водянистый утренний свет едва пробивался сквозь мутноватую слюду оконного переплета. Голова гудела и пульсировала в висках, словно после плохой, дешевой выпивки, а на душе скреблись ледяными когтями кошки. То самое знакомое, мерзкое чувство, когда просыпаешься и первым делом, еще даже не пошевелившись, вспоминаешь всё самое худшее, что есть в жизни. А сегодня к обычному, привычному набору в виде долгов, тревожных сводок и вечной угрозы орков прибавились три магических аристократа, претендующих на мою руку и, по сути, на всё мое существование, на основании этих безупречных, чудовищных фальшивок.

С трудом оторвав тяжелую, ватную голову от жесткой, набитой сеном подушки, я села на кровати. Во рту был противный, горько-медный привкус, а тело, кажется, за всю ночь не отдохнуло ни секунды, будто я таскала камни. Я потянулась к глиняному кувшину с ночной водой, сделала несколько тепловатых, безвкусных глотков, но это мало помогло. Настроение было отвратительным, чёрным и липким, как свежий дёготь, обволакивающим изнутри.

Где-то внизу, в глубине замка, уже начинала шевелиться приглушенная жизнь: отдаленный лязг засова, скрип двери, сдержанные шаги. А мне нужно было заставить себя встать, умыться, натянуть на лицо маску спокойной и уверенной хозяйки и снова, на свежую голову, встречаться со своими «гостями». От одной этой мысли голова заболела ещё сильнее, сдавив виски обручем.

Мыться при помощи служанки в большом железном чане, в небольшой ванной комнате рядом – это та часть здешней жизни, к которой я так и не смогла привыкнуть до конца. Особенно сегодня, когда хотелось лишь закутаться в одеяло и не видеть никого. Вода была горячей, пар разгонял тяжесть в голове, но не мог смыть внутреннее, засевшее глубоко в костях напряжение. Лита, моя тихая служанка, молча и аккуратно помогала, видя мой угрюмый, отрешенный вид и избегая встретиться взглядом. Я чувствовала себя не хозяйкой, а безвольной куклой, которую наряжают и готовят к очередному нелепому и опасному представлению.

Я выбрала самое простое и прочное из относительно приличных домашних платьев – темно-зеленое, плотное шерстяное, без кружев, вышивки и прочих лишних украшений. Оно не требовало тугого корсета, сидело свободно и позволяло дышать полной грудью. Сегодня нужно было хоть какое-то, даже иллюзорное, ощущение брони, хоть тень физического контроля и удобства.

Спускаясь по скрипучей, знакомой до последней ступеньки лестнице, я уже издалека слышала приглушенные, но оттого не менее отчетливые голоса, доносившиеся из-за двери столовой. Они уже были там. Все трое. Их присутствие ощущалось даже сквозь толщу двери.

Я остановилась в дверном проеме на какой-то миг, ловя их на мгновенной, непринужденной сцене, пока они меня не заметили. Они сидели за длинным столом, накрытым к завтраку более чем скромно: грубый хлеб, тонко нарезанная домашняя ветчина и так же покромсанный сыр, простая овсяная каша в глиняной миске. Мои «женихи» выглядели так, будто сошли со страниц дорогого иллюстрированного романа, попав в грязную черно-белую гравюру. Их одежда – даже в этом, казалось бы, скромном утреннем варианте – была безупречного, бесшовного кроя. Она была сшита из тканей, которые, казалось, сами излучали мягкий свет: матовый шелк, тончайшая шерсть, бархат, поглощающий тени. Они резко, болезненно для глаза контрастировали с потертым, исчерченным ножами деревом стола, побелевшими от времени и сырости штукатурными стенами и тусклым оловом посуды.

Ричард сидел с прямой, почти церемониальной осанкой, его спина не касалась спинки простого стула. Он не прикасался к еде, лишь медленно, с едва слышным скрежетом, помешивал серебряной ложкой в полупустой фаянсовой чашке, будто размышляя о процессе как о сложном ритуале. Его взгляд, устремленный в окно, был рассеянным и тяжелым.

Дартис отломил крошечный, идеально ровный кусочек хлеба кончиками белых, изящных пальцев и изучал его с видом ученого-естествоиспытателя, разглядывающего под лупой неизвестный биологический образец. Его движения были экономными, выверенными до миллиметра и лишенными всякой суеты.

Чарльз был единственным, кто завтракал с неподдельным, почти животным аппетитом, накладывая себе щедрую, дымящуюся порцию каши и смачно откусывая от ломтя хлеба с ветчиной. Он выглядел наиболее «домашним» из них, если не считать той дикой, первозданной энергии, которая исходила от него волнами и которую он, казалось, с большим трудом сдерживал, сидя за столом, – будто хищник, притворяющийся ручным.

Я сделала шаг вперед, и скрип половицы под ногой прозвучал как выстрел. Все трое мгновенно, будто по натянутой нити, подняли на меня глаза. Наступила та тягостная, звенящая тишина, которая всегда кажется громче любого разговора и в которой слышно биение собственного сердца.

– Доброе утро, милорды, – сказала я, ровным шагом подходя к своему месту во главе стола. Голос звучал нарочито нейтрально, даже устало-вежливо, без интонаций. – Надеюсь, вы хорошо отдохнули в наших… апартаментах.

– Достаточно для моих нужд, благодарю, – первым, без колебаний, ответил Дартис, кивнув с ледяной вежливостью, в которой не было ни капли тепла.

– Комнаты ваши, несомненно… колоритны и наполнены подлинным духом места, – произнес Ричард, медленно отводя взгляд от окна, и в его ровном, бархатном тоне было невозможно уловить, тонкий ли это комплимент или утонченное, изысканное оскорбление.

Чарльз лишь хмыкнул, глотая очередную ложку каши, и коротко, по-деловому, кивнул, не отрываясь от тарелки.

Я налила себе чаю из простого фаянсового заварника – крепкого, почти черного, как деготь. Его горьковатый, обжигающий вкус немного прояснил затуманенное сознание, вернув ощущение реальности. За столом повисло густое, неловкое молчание, которое, однако, было до краев пропитано невысказанными словами, претензиями и ожиданиями. Каждый из них смотрел на меня – один рассеянно-оценивающе, второй – с холодной уверенностью, третий – с прямым, почти инстинктивным интересом, и в этом тройном взгляде читалось одно: напряженное ожидание. Ожидание какого-то моего решения, шага, слова, признания или хотя бы намека.

А я просто молча пила горький чай, чувствуя тепло чашки в ладонях и глядя в стол, на собственные руки, и думала о том, что сегодня после всего этого обязательно нужно лично проверить запасы дров в сарае, пересчитать мешки с мукой и поговорить с управляющим Алеком о срочном ремонте сломавшейся мельничной шестерни. Эти простые, земные, насущные заботы казались сейчас единственным твердым якорем, удерживающим от безумия в мире, который внезапно, в одночасье, решил окончательно и бесповоротно сойти с ума.

Глава 5

После невыносимой, затянувшейся паузы за завтраком я с почти физическим облегчением отодвинула тяжелый дубовый стул, и его ножки с противным скрежетом прошлись по каменному полу.

– Прошу простить меня, милорды, – сказала я, вставая. Голос звучал нарочито деловито, почти канцелярски. – Зима на пороге, и дела в имении, как вы понимаете, не ждут. Располагайтесь, пожалуйста, в библиотеке или в зале, как вам будет угодно. Если потребуется что-либо – служанки к вашим услугам.

Я не стала ждать их ответов, не стала ловить их взгляды, просто коротко кивнула и вышла из столовой, чувствуя, как три пары глаз – пламенных, пронзительных, звериных – прилипли к моей спине и провожали до самого дверного проема. В холле, где уже гулял утренний сквозняк, принесший запах мокрого снега снаружи, ждал Алек, мой управляющий, в своем вечном потертом кафтане. В руках он сжимал знакомую кипу потрепанных, засаленных бумаг и вощеных табличек. Он молча, понимающе кивнул мне в сторону кабинета, и мы двинулись туда, не обменявшись ни словом.

Кабинет был моей настоящей, нерушимой крепостью. Небольшая комната с толстыми, пусть и немного кривыми стенами, заставленная грубыми дубовыми полками, доверху забитыми конторскими книгами, и массивным столом, заваленным потрепанными картами, отчетами о сборе, образцами зерна в холщовых мешочках и засохшими перьями. Здесь устойчиво пахло пылью старых фолиантов, кисловатым пергаментом, воском от оплывших свечей и сухими травами, разложенными против моли – знакомый, успокаивающий, простой запах неоспоримой реальности.

Я с глухим стоном присела в свое кожаное кресло, протёртое до блеска, жестом пригласив Алека. Он, кряхтя, опустился на низкий табурет напротив, аккуратно раскладывая перед собой на столе свитки и таблички, испещренные его твердым, угловатым почерком.

– Ну? – спросила я, с почти чувственным наслаждением чувствуя, как напряженные мышцы спины и плеч наконец расслабляются, а позвоночник принимает удобное, ссутуленное положение. Здесь не нужно было держать церемонную осанку или прятать усталость под маской вежливости.

– Проблемы, госпожа, как всегда, сами нас находят. Мельничное колесо треснуло по старому шву, нужно менять центральный вал, пока река совсем не встала и можно подогнать плот. Плотники говорят, надо срочно выписывать железную оковку из города, своих кузнецов на все не хватает, да и уголь нынче дорог.

– Выписывай. Считай точно, сколько надо, и прикинь, сколько зерна или шкур можем отдать в уплату, если свободного серебра в сундуке опять не хватит.

Он кивнул, делая резкую пометку углем на краю таблички. Мы погрузились в привычный, почти медитативный ритм: обсуждение ремонта просевшего угла в дальнем амбаре, проверка состояния санного полоза и запасных оглобель к зиме, скрупулезный учет последних подвод с сеном, пригнанных с дальних лугов. Алек докладывал монотонным голосом о запасах дров в поленницах, о том, что в деревне у стариков Шмидтов снова протекает соломенная крыша, и о необходимости срочно закупить еще несколько мешков соли для засолки будущей зимней дичи и свинины.

Я слушала, кивала, делала короткие распоряжения, и понемногу тягучая, свинцовая тяжесть в голове отступала, сменяясь привычной собранностью. Здесь все было понятно. Конкретно. Ломается – чинится. Не хватает – считаем, выкручиваемся, ищем замену. Здесь не было магических договоров на светящемся камне и загадочных «родителей»-странников, только приближающийся ледяной ветер зимы и простая, жесткая необходимость ее всем вместе пережить.

– И последнее, госпожа, – Алек негромко кашлянул и понизил свой хрипловатый голос, хотя в кабинете, кроме нас, никого не было. – С этими… вашими гостями. Люди в кухне и на конюшне шепчутся, как осиные рои. Девчонки-служанки от страха и любопытства чуть со стола посуду не роняют, когда мимо проходят. Надолго они к нам пожаловали?

Я глубоко вздохнула, откинувшись на жесткую спинку кресла и уставившись в потолок с паутиной в дальнем углу.

– Не знаю, Алек. Искренне не знаю. Пока они здесь – обеспечь им всё необходимое по минимуму: еду, дрова, горячую воду. Но без всяких излишеств, ты меня понял. И пусть экономка Эльза присмотрит за девками повнимательней, чтобы лишнего не болтали и под стол от страха не прятались. Это, увы, тоже наша новая хозяйственная проблема. Как нашествие полевых мышей, только покрасивее.

Он фыркнул, проводя рукой по щетине на щеках, но кивнул с пониманием. Для него степные орки были предсказуемой, сезонной напастью, как град, а вот визит трех сверкающих иноплеменных аристократов – событие из ряда вон, сродни падению огненного метеорита прямиком на огород с капустой.

Когда он, собрав свои бумаги, вышел, притворив за собой плотную дверь, я еще некоторое время сидела в полной тишине, лишь изредка потрескивали угли в камине. Я водила пальцем по потрескавшейся, местами заштопанной воском, самодельной карте своих земель, висевшей на стене. Эти чернильные линии, извивы речушек и точки, обозначавшие деревни, были настоящими. Кровно своими. Выстраданными. И никакой дракон в жемчугах, вампир в бархате или оборотень с титулом не могли просто так, по мановению пера, вписать себя в эту карту, в эти поля и леса, без моего на то согласия. Эта мысль, упрямая, простая и твердая, как вбитый в дубовую плаху гвоздь, наконец прогнала последние остатки ночного кошмара. Пусть себе спорят у камина в гостиной о древних договорах и клятвах. А мне надо было думать о цене на соль на ярмарке в городке и о треснувшем дубовом вале для мельницы. Это было хоть и тяжело, до седьмого пота, но честно и понятно.

После того как с Алеком были согласованы и расписаны все неотложные дела, я поняла, что дальше прятаться в кабинете уже неприлично и просто не получится. С тяжелым внутренним вздохом, заставив себя подняться, я направилась в малую гостиную, куда, по словам мелькнувшей в коридоре служанки, после завтрака удалились мои «гости». Каждый шаг по холодному коридору давался с усилием, будто я шла не по своему дому, а на какую-то неизбежную, неприятную аудиенцию.

Они сидели у камина – картина, достойная кисти придворного художника, изображающая «Трех властителей у очага». Ричард, откинувшись в кресле, задумчиво смотрел на пляшущие языки пламени, и огненные блики скользили по золотистой чешуе на его висках. Дартис, сидевший с идеально прямой спиной, бесшумно листал какую-то потрепанную книгу по истории земледелия, взятую с моей скромной полки, его тонкие пальцы едва касались пожелтевших страниц. Чарльз, не в силах усидеть на месте, расхаживал по ковру перед камином нетерпеливой, мощной, звериной походкой, от которой поскрипывали половицы. Тихий, прерывистый разговор, если он и был, оборвался в ту же секунду, как только моя тень упала на порог.

– Надеюсь, я не прервала важное совещание? – спросила я, останавливаясь у массивного стола с глиняным графином воды и простыми стеклянными бокалами.

– Отнюдь нет, – парировал Дартис, бесшумно закрывая книгу и возвращая ее на полку с точным движением. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по складкам моего простого шерстяного платья, по рукам, на которых могли быть заметны следы чернил или пыли. – Мы как раз интересовались, как продвигаются ваши насущные хозяйственные дела. Мельничный вал, кажется, требовал внимания?

Он произнес это с легкой, едва уловимой интонацией, в которой смешались отстраненное любопытство и некоторое искреннее недоумение. Как будто наблюдал за сложной, но бесконечно далекой от него жизнью муравейника, копошащегося у его безупречных сапог.

Ричард медленно повернул голову, и его вертикальные зрачки сузились, поймав отблеск огня.

– Именно так. Нас, признаться, заинтриговало, что подобные… технические вопросы требуют личного и столь продолжительного внимания хозяйки поместья. Разве не для решения подобных задач существуют управители и мастера?

Чарльз фыркнул, резко остановившись у запотевшего от холода окна и положив ладонь на массивный каменный подоконник.

– Управители и мастера, – пробурчал он, – имеют дурную привычку обманывать или халтурить, если за ними не следить в оба. Но обычно для этого нанимают других управителей. Или доверяют надзор родственникам.