Человек обычный. Последний выбор

Ярослава Григорьевна

Человек обычный. Последний выбор

Пролог

Он стоял первым. Остальные — за его спиной, размытой, нечеткой толпой. Кто-то шмыгал носом — то ли от скорби, то ли от холода, пронизывающего этот промозглый день. Кто-то кричал навзрыд, кто-то рыдал тихо, в платок, но все эти звуки казались Диме нереальными, наложенными, словно чужая фонограмма, пущенная поверх его собственной, внутренней тишины.

Руки его были сжаты в кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он слушал причитания нанятых плакальщиц, слушал размеренный, гулкий голос батюшки, и одна мысль билась в виске: они не должны так громко говорить. Все, абсолютно все должны замолчать. Если бы они замолчали, если бы эта ужасная какофония стихла, быть может, всё оказалось бы сном. Кошмарным, липким, но сном. Он сжался внутренне, пытаясь удержать эту иллюзию, вцепиться в нее зубами, как пёс в кость. Лишь бы это оказалось неправдой.

Но нет. Это была реальность. Ужасная, давящая, неумолимая.

Дима смотрел, как гроб медленно опускают в вырытую яму. В горле застрял ком — огромный, колючий, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. А ещё этот отвратительный галстук. Он душил. Душил так сильно, что нельзя было даже крикнуть, позвать на помощь. Петля на шее, удавка, которую он сам на себя надел.

Нет. Этого не должно быть. Это всё неправда. Просто плод его больного воображения.

Но пришла очередь кидать землю.

Чья-то рука (матери? отца? кого-то из друзей?) сунула ему в ладонь мокрую, обжигающе холодную горсть. Дима замер. Несколько секунд, растянувшихся в вечность, он не решался разжать пальцы. Если он кинет эту землю, если этот мокрый комок стукнет по крышке гроба — он признает. Признает, что Марины больше нет. Что его любимая, его Мари, его солнце, его воздух — мертва. А он не хотел, не мог этого признавать.

Она жива. Она должна быть жива.

Но земля уже летела вниз. Он разжал пальцы почти бережно, как будто сажал семечко в надежде, что вырастет цветок, а не навсегда хоронил любимую. Комок земли глухо стукнул по лакированной крышке, за которой лежала Марина — с той страшной, застывшей, посмертной улыбкой на губах.

Сионский отшатнулся, сделал шаг назад, уступая место другим. И в этот момент на его грудь опустилась тяжесть. Не просто тяжесть — свинцовая плита, смертельный груз. Она сдавила всё: лёгкие, сердце, желудок. Она стала давить, поглощать, высасывать все эмоции, оставляя лишь одно — бессильную, разъедающую боль.

Каждый вздох теперь казался предательством. Это он должен был лежать там, в гробу. Он должен был оказаться на её месте. А она... она должна была растить их ребенка, который даже света белого не увидел, погибнув вместе с матерью в тот страшный миг.

И вообще, в этот день всё было неправильным. Слишком ярким. Эти отвратительные искусственные цветы — их неестественная пестрота резала глаза. Это дурацкое, слишком голубое небо — издевательски ясное, без единой тучки. Это солнце, которое посмело светить, когда его мир погрузился во тьму. Сейчас должен был идти сильный, мокрый снег. Должен был выть ветер, срывающий ветки с деревьев. Весь мир должен был скорбеть, а не только он и эта кучка равнодушных людей в черном.

Дима машинально вытер перепачканные землей руки о черную куртку. Ему было всё равно. Пусть хоть порвется, хоть измажется в грязи. Какая разница?

Сзади кто-то подошел. Тёплая, тяжелая ладонь легла на плечо. Дима обернулся рывком, как ошпаренный. Макар. Смотрит с той своей вечной, немного виноватой полуулыбкой.

Нет. Только не сейчас. Не здесь.

Дима отшатнулся от прикосновения, и в глазах его мелькнуло что-то дикое, затравленное. Он не был готов к контакту. Особенно с теми, кто утаивал от него правду. Сейчас он не злился — сил на злость не осталось. Но любое прикосновение, любое слово вытянуло бы остатки сил, которые он с таким трудом пытался сохранить, чтобы просто стоять и не упасть.

Макар понял. Отошел, опустив руку.

Родители Марины стояли чуть поодаль и смотрели на своего несостоявшегося зятя. Мать поджимала губы, отец хмурил брови. Они понимали. Они видели его красные, опухшие, совершенно неживые глаза. Понимали, почему он не плачет сейчас. Он выплакал все слезы тогда, когда нашел тело своей девочки. Своей любимой. Своей вселенной.

Поодаль, словно чужие на этом празднике смерти, стояли двое друзей — Макар и Кирилл. Оба в черном, оба с каменными лицами. Они чувствовали себя предателями. Здесь им было не место. Они знали это. Безвольные куклы, которые могли бы что-то сделать, но не сделали.

Ведь они знали, что происходит в их мире. Знали, какие ритуалы проводит их начальство. Знали, что мир трещит по швам и что гибель Людов — не просто случайность. Но они ничего не сделали, чтобы обезопасить друга и его семью. Посчитали это паранойей. Им казалось, что беда обойдет их стороной, что она где-то далеко, в сводках новостей, а не здесь, не в их жизни.

Но беда пришла. И теперь жизнь Димы, да и их собственная, превратилась в серый, засохший кусок глины, который рассыпался в руках.

***

После того как гроб закопали, а родители девушки позвали всех на поминальный стол, Дима не остался. Друзья вызвали такси, понимая его состояние, и он уехал.

Дома он быстро, почти грубо, скинул с себя уличную одежду. Пиджак полетел на пол, галстук повис на спинке стула, удавкой. Он закрыл дверь на все замки, отгораживаясь от мира.

В комнате было тихо. Слишком тихо.

На столе стояла коробка, перевязанная лентой. Подарок, который Марина так и не успела ему вручить. Дима открыл её — в сотый раз за эти дни. Внутри лежал связанный ею шарф. Неровные петли, кое-где спущенные — она только училась вязать. И маленькая записка: «Чтобы мой Митя не замёрз зимой. С любовью, твоя Мари».

Дима смотрел на эти неровные петли, и внутри него что-то оборвалось окончательно.

Он закричал.

Это не было похоже на человеческий крик. Это был вой — низкий, надрывный, звериный. Так воет волк, потерявший стаю. Так воет верный пёс над телом погибшего хозяина. От этого звука, казалось, могло разорваться сердце даже у самого чёрствого человека. Он выл, не сдерживаясь, не стесняясь, отдавая этому вою всё, что осталось.

А потом накатила пустота. И странное, механическое спокойствие.

Нужно было поесть. Он ничего не съел на поминках — кусок в горло не лез, ведь там он даже не остался. Дима побрёл на кухню, открыл холодильник. Холодный борщ, вчерашние котлеты. Он ел стоя, запихивая в рот холодную пищу и проглатывая с усилием. Ощущение мёртвой хватки галстука на шее всё ещё не проходило, хотя галстука уже не было. Каждый кусок вытягивал из него остатки тепла, которые тело так отчаянно пыталось сохранить.

Покончив с едой, он пошёл в ванную. Включил холодную воду, плеснул в лицо. Посмотрел в зеркало.

На него смотрел чужой человек. Опухшие красные глаза, впалые щёки, искусанные в кровь губы, дикий, безумный взгляд.

И этот человек вызвал в нём такую ярость, такое отвращение, каких он никогда не испытывал.

— Придурок! — зашипел он на своё отражение. — Если бы ты тогда остался, она была бы рядом! Трус! Истеричка! Ничтожество!

Кулак сам собой врезался в зеркало. Звон разбитого стекла, резкая боль в костяшках — и отражение разлетелось на сотни осколков, упавших в раковину и на пол.

Дима сполз по стенке вниз, прямо в кучу осколков. Они впивались в тело сквозь брюки, но боли не было. Он лёг на холодный кафельный пол, закинул руки за голову и уставился на мерцающую лампочку под потолком.

Всё раздражало. Этот свет. Эта тишина. Это тело, которое всё ещё дышит.

Он достал пачку сигарет, закурил прямо в ванной. Вдох, выдох. Дым поднимался к потолку, таял в мерцающем свете.

Завибрировал телефон. Звонила мать Марины. Дима ответил, и женщина, не здороваясь, начала рассказывать — голос её был уставшим, надтреснутым. Она говорила о другой церемонии, об отпевании в церкви, о том, как батюшка хорошо говорил, какие цветы принесли люди...

Дима слушал и улыбался. Спокойно, отстранённо. Потому что внутри него уже созрело решение. Окончательное и бесповоротное.

Он закатал рукава, рассматривая старые шрамы на предплечьях от игр своего кота. Потом нагнулся, выбрал самый большой осколок зеркала — острый, с неровным краем. Взял его в правую руку.

Грубо, резко, с силой полоснул по левому запястью.

Боли не было. Совсем. Только странное, пьянящее облегчение. И спокойствие. Тёплая, липкая кровь хлынула из разреза, потекла по руке, закапала на пол. Он полоснул по второй руке — глубже, сильнее, чувствуя, как осколок режет вены, мышцы, добираясь до чего-то важного.

Кровь текла всё быстрее. Она стекала по пальцам, капала на белую рубашку, расползалась алыми пятнами. На полу уже собралась тёплая лужица.

Дима вытащил сигарету, затянулся, стряхнул пепел прямо в кровь. Красное и серое смешивались. Потом он аккуратно затушил бычок в собственной крови — услышал тихое шипение, и это показалось ему самым правильным, самым завершающим звуком в его жизни.

Он откинул голову назад, прислонившись к стене, и прикрыл глаза. Перед внутренним взором уже возникала Она. Марина шла к нему по белому полю, в своём летнем платье, с распущенными волосами, и улыбалась. Звала за собой.

Сознание начало ускользать. Тело становилось лёгким, почти невесомым.

В трубке телефона, который валялся где-то рядом, всё ещё звучал голос матери Марины. Дима нащупал его, поднёс к уху и прошептал:

— Прощайте... Я скоро увижусь с Мариной... Передайте маме, что я бы не хотел, чтобы она плакала...

Трубка выскользнула из ослабевших пальцев. Он больше не слышал, что говорит свекровь. Не слышал, как в трубке нарастает крик, как женщина что-то пытается объяснить, зовёт на помощь. Всё стало далёким, неважным.

Он проваливался в темноту, и она была тёплой и ласковой, как объятия любимой.

***

— Дима! Димка, твою мать, открой!

Кирилл колотил в дверь кулаками уже несколько минут. Сначала они с Макаром ждали в машине, давая другу время побыть одному. Но что-то внутри — то самое чувство, которое у Чувств развито острее, чем у других, — заставило его подняться на этаж.

Стук. Тишина. Ещё стук. Тишина.

— Ломаем, — коротко бросил Макар, отодвигая друга плечом.

С первого удара дверь не поддалась. Со второго — хрустнула коробка, и они влетели в прихожую.

— Дима! — Кирилл рванул в комнату, но там было пусто. Только открытая коробка на столе, из которой торчал край вязаного шарфа.

Свет горел в ванной. Дверь была приоткрыта.

Кирилл замер на пороге, и картина, открывшаяся ему, навсегда врезалась в память, выжглась калёным железом.

Дима лежал на полу в луже крови. Белая рубашка пропиталась алым, на руках — глубокие, рваные раны, из которых всё ещё сочилась кровь. Рядом валялся окровавленный осколок зеркала. И сигарета, затушенная прямо в крови.

Макар отодвинул застывшего Кирилла, рухнул на колени рядом с другом, прижал пальцы к шее.

— Пульс есть! Слабый, но есть! Живой, черт возьми! — заорал он, срывая голос. — Вызывай скорую! Быстро!

Кирилл, трясущимися руками набирая номер, уже не слышал, что говорит диспетчеру. Он смотрел, как Макар сдирает с себя ремень, перетягивает руку Димы выше пореза, пытаясь остановить кровь. Как его собственные руки пачкаются в крови друга. Как лицо Димы, белое как мел, с заострившимися чертами, кажется уже неживым.

— Димка, держись, слышишь?! — Макар хлестал его по щекам, пытаясь привести в чувство. — Не смей! Не смей так с нами! Ты слышишь?! У тебя мать есть! Отец! Мы есть, идиот!

Дима не реагировал. Веки его были плотно сомкнуты, дыхание почти не прощупывалось.

Скорая приехала через десять минут, которые показались вечностью. Врачи влетели в квартиру, оттеснили друзей, начали что-то колоть, перевязывать, говорить короткими, резкими фразами.

— Грузим! Живо!

Диму, бледного, безжизненного, вынесли на носилках. Кровь всё ещё проступала сквозь свежие бинты, алой расцветкой на белой марли.

Макар и Кирилл бежали за носилками до самой машины, а когда "скорая" с включённой сиреной сорвалась с места, Кирилл осел прямо на снег у подъезда.

— Это мы... — прошептал он, глядя на свои окровавленные руки. — Это мы довели. Мы не рассказали, не предупредили, не уберегли...

Макар молча стоял рядом, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. В ушах у обоих всё ещё звучал этот вой — дикий, страшный, звериный вой, который они услышали, когда подходили к двери. Они думали, что это телевизор, что кто-то плачет у соседей.

Теперь они знали: это выл их друг, потерявший всё.

Макар поднял голову к небу. Оно было всё таким же издевательски синим, ярким, безжалостным.

— Если он умрёт, — тихо сказал он, — я никогда себе этого не прощу.

Кирилл молчал. Он смотрел на свои руки и думал о том, что мир, который они пытаются спасти своими дурацкими ритуалами, уже убил самого дорогого для них человека. И едва не убил второго.

Сирена завывала где-то вдали, удаляясь. А на снегу, рядом с тем местом, где сидел Кирилл, алело несколько капель крови. Крови его друга.

***

Дима плыл в темноте. Тёплой, вязкой, уютной. Здесь не было боли, не было тоски, не было этого проклятого голубого неба. Только покой.

Вдалеке забрезжил свет. И в этом свете он увидел Её.

Марина стояла, окружённая сиянием, и улыбалась. Не той страшной, посмертной улыбкой, а настоящей — живой, тёплой, той, от которой у него всегда замирало сердце.

— Мари... — прошептал он, протягивая к ней руки. — Я иду к тебе. Постой, не уходи.

Но она не двигалась. Смотрела на него с какой-то странной смесью любви и грусти. И вдруг покачала головой.

— Нет, Митя. Тебе нельзя.

— Почему? — в голосе его зазвучала мольба. — Я не могу без тебя! Там ничего нет! Только боль!

— Там есть те, кому ты нужен, — её голос звучал тихо, но каждое слово врезалось в сознание. — Мама. Папа. Друзья. Они не заслужили терять тебя тоже. И... — она помолчала, и улыбка её стала чуть печальнее. — Я буду ждать. Но не сейчас. Ты должен жить. Ради нас. Ради того, что у нас было. Живи, Митя. Живи долго и счастливо. За нас двоих.

Свет начал меркнуть, и Марина стала таять в нём.

— Нет! Мари! Не уходи! Не оставляй меня! — закричал он, рванувшись следом.

Но чьи-то руки — сильные, бесцеремонные, живые — схватили его, не пустили, потащили назад, в темноту. Только теперь эта темнота не была тёплой. Она была холодной, колючей, полной боли и чужих голосов.

— Димка! Дима, слышишь меня?! Возвращайся, кому говорят!

Он хотел сопротивляться, хотел вырваться и побежать за уходящим светом, за её удаляющейся фигурой. Но силы кончились. Он провалился в глубокий, чёрный, беспамятный сон.

Когда он открыл глаза, первым, что он увидел, был белый потолок. Потом — капельницу, прикреплённую к руке. Потом — склонённое лицо Кирилла, опухшее, с красными глазами, но такое родное.

— Очухался, — выдохнул Медведский, и в голосе его дрожали слёзы. — Дурак ты, Сионский. Какой же ты дурак.

Дима хотел ответить, но горло перехватило. Он вспомнил. Всё вспомнил. И то, что сделал, и то, что видел там, на границе.

— Она сказала... жить, — прошептал он едва слышно.

— Кто? — не понял Кирилл.

— Мари. Она сказала жить. За нас двоих.

В палате повисла тишина. А потом Кирилл, не выдержав, уткнулся лицом в больничное одеяло и разрыдался. Громко, навзрыд, как ребёнок.

Дима смотрел на него и чувствовал... ничего. Пустоту. Но где-то глубоко внутри, на самом дне этой пустоты, затеплился крошечный огонёк. Не надежда. Не радость. Просто обещание. Обещание попытаться.

Ради неё.

За окном больницы медленно падал снег. Белый, чистый, укрывающий землю своим молчаливым саваном. Где-то далеко, на кладбище, под этим снегом спала Марина с их нерожденным ребенком. А здесь, в тёплой палате, просыпался к новой, чудовищно трудной жизни Дмитрий.

Глава первая

Парня выписывали из клиник