Госпожа Туманова. Коллекция проклятий

Передо мной, словно вышедшая из народной сказки, стояла маленькая сухонькая старушка в белом платочке. Её лицо было испещрено глубокими морщинами, но глаза… Глаза светились такой невероятной любовью и нежностью, что мне сразу захотелось прижаться к этому воплощению покоя и почувствовать, как старческая рука гладит меня по голове. А потом, возможно, бабушка позовёт меня в дом, и там будут блины с малиной. Или пироги с капустой. На этих мыслях у меня предательски забурчал живот. Есть хотелось неимоверно.

– Пришла своими ногами, значит, лучше тебе уже, – негромко проговорила Авдотья, и её голос был похож на шелест сухой травы на ветру. – Пойдём, милая, со мной. Разговор у нас с тобой будет долгий.

Она подошла ближе, и я невольно вздрогнула, ожидая подвоха. Но женщина лишь мягко приобняла меня за плечи и повела к небольшому домику, притаившемуся в глубине двора. От неё пахло дымком, сушёными травами и чем-то неуловимо родным из глубокого детства.

– Чего дрожишь вся? Чай, испугал тебя, отец Сергий? – Авдотья по-доброму усмехнулась. – Да ты не бойся, настоятель наш хоть и строг, да справедлив. Не обижает он никого, кто за помощью явится. А я вот помогаю ему, как могу. Убираю из людей то, что другие не видят, отчего жизнь их вытекает по капле. И тебе поможем.

Внутри домик почти не отличался от той избушки, где я очнулась. Тот же полумрак, тот же дух старины, низкие потолки и тяжёлые лавки. Авдотья усадила меня за стол, а сама проворно подошла к печи. Громыхнул ухват, и по комнате мгновенно разнёсся такой густой запах наваристых щей, что у меня потемнело в глазах. Рот мгновенно наполнился слюной, а желудок выдал предательскую руладу.

Хозяйка поставила предо мной миску, в центр которой с тихим шлепком уронила ложку густой желтоватой сметаны и пододвинула блюдо, полное ржаных калиток с картошкой и рыбой.

– Ешь, девка. Силы тебе понадобятся, – скомандовала она.

Я пробормотала слова благодарности и вцепилась в деревянную ложку, из последних сил заставляя себя не хлебать через край. Щи обжигали, возвращая чувство реальности. Каждая калитка казалась вкуснее самого изысканного деликатеса.

Авдотья сидела напротив, подперев щеку рукой, и молча смотрела, как я справляюсь с едой. А потом она протянула руку и медленно, нежно погладила меня по голове. Это простое, почти забытое движение пробило мою плотину. Я замерла, низко наклонив голову над миской. Как давно ко мне никто не прикасался вот так – просто потому, что мне больно, а не потому, что от меня что-то нужно. Горячие, солёные слёзы начали капать прямо в щи.

– Поплачь, поплачь, девонька, – тихо сказала Авдотья, но тут же добавила строже: – Да особо не старайся. Сущность, что в тебе сидит, слёзы твои любит, это для неё лакомство сладкое. Ты лучше расскажи мне всё по порядку. Прямо с самого детства. Мне понять нужно, как оно в тебя просочилось. Вижу я, что сильная ты, раз до сих пор его сдерживаешь, иначе бы давно тебя не было. Страдания в себе глубоко держишь, одиночество любишь… Трудно тебе с людьми, лишь немногие рядом удержаться могут.

И меня прорвало. Информация лилась бурным, хаотичным потоком. Я рассказывала про счастливое детство, про маму, которую потеряла слишком рано, и про то, как была привязана к отцу. Вспомнила, как начала терять зрение. И как мучительно стеснялась этого в школе, прячась за стёклами очков в пластмассовой некрасивой оправе. Коротко бросила про учёбу в институте, про работу с пыльными документами и акустическими записями, которые понимали меня лучше, чем живые люди. С теплотой упомянула мачеху Валентину, которая стала мне опорой.

А когда дошла до Димы, голос сорвался. Я вывалила всю горечь несостоявшейся свадьбы, все те слова, что выжигали меня изнутри.

– Понимаете, он сказал, что это ошибка. Что я – ошибка. Сказал, что не любит…

Я всхлипывала, размазывая слёзы по лицу. А Авдотья лишь продолжала методично поглаживать мою руку, согревая её своим сухим теплом.

– Не печалься, милая. Не твоё то было, пустое. Забудь, – её голос баюкал, успокаивал. – Вижу я, что счастье твоё впереди, да не в той стороне, куда ты смотрела. Вот только расскажи мне теперь самое главное: как ты упала с тех качелек, после чего видеть стала плохо?

Я осеклась. Откуда она узнала про качели? В моём рассказе этого не было. Холодный ветерок коснулся затылка, и я посмотрела в её светлые, лучащиеся странным знанием глаза.

– Откуда… вы знаете про качели? – голос сорвался на шёпот. – Это что, всё правда? Я действительно в прошлом? И отец Сергий настоящий? И сейчас… – я сглотнула тяжёлый ком, – действительно восемьсот восемьдесят третий год?

Авдотья кивнула, и её платок чуть сполз на лоб.

– Всё так. Призвали вас из далёкого будущего ритуалом крепким, на древней силе замешанным. И всё для того, чтобы освободить мир от нечисти, которая распоясалась, почуяв слабину. Скопилось её много в самой столице, душит она людей, а те и не видят, только сохнут да злобятся. Но про это тебе отец Сергий лучше поведает. Да гость тот, что сейчас едет сюда.

Я во все глаза смотрела на неё. Мозг лихорадочно цеплялся за одно-единственное слово.

– «Вас»? – переспросила я, подаваясь вперёд. – Значит, я не одна? Кто они и где?

– Пятеро, – спокойно ответила знахарка, поправляя миску на столе. – Пять душ, и у каждой дар свой имеется, под особые дела заточенный. Увидишь их потом. Раскидало вас по разным местам, как зёрна по полю. Да только скоро в одном месте будете, как науку познаете да силу свою принимать станете. А сейчас, девонька, давай дальше: про качельки рассказывай.Я закрыла глаза, и перед внутренним взором, вопреки идеальному зрению, которое подарил мне этот переход, всплыла та старая, размытая картинка из детства. Скрип. Запах железа, и то томительное чувство полёта, которое внезапно оборвалось ударом о землю.

Глава 7

Я отставила пустую миску. Тепло от горячих щей и калиток наконец-то добралось до кончиков пальцев, согревая руки, и вместе с ним, пришло какое-то странное спокойствие. Авдотья сидела рядом, она слегка прищурилась, приготовившись слушать дальше.

– Мне было девять, – начала я. Мой голос звучал ровно и доверительно, словно я зачитывала протокол из старого дела в архиве, но внутри всё равно всё сжималось. – Лето в Москве тогда было душным. Друзья разъехались, я томилась от одиночества, целыми днями читала или рисовала. И тут пришёл Костик. Он был из Санкт-Петербурга, к бабушке на каникулы приехал. Она в соседнем дворе жила.

Посмотрев на свои чистые, лишённые шрама и маникюра пальцы, продолжила:

– Он позвал на новую площадку. Меня туда одну не пускали – далеко, только со взрослыми. Мне ужасно хотелось посмотреть на неё, я ведь только из окна видела эти яркие конструкции. Крикнула маме, что посижу во дворе, и, хлопнув дверью, побежала за ним. Совесть немного царапала – знала, что нарушаю запрет, но Костик умел убеждать. Обещал, что только разок качнёмся и сразу назад, никто и не заметит.

Авдотья слушала, чуть прикрыв глаза, словно видела ту московскую площадку моими глазами.

– Мы прибежали туда, там было полно детей, шум, крики. Но одни качели стояли свободными. Они были тяжёлые, сделанные «стульчиком» с высокой спинкой и приступкой внизу для ног. Я села, а Костик встал на эту приступку, лицом ко мне. Мы начали раскачиваться. Вы знаете, это ощущение, когда взлетаешь и внутри всё замирает от восторга? Нет, наверное, откуда. Мы хохотали, подлетая всё выше, мир вокруг мелькал. А потом он крикнул, что теперь моя очередь качать. Мы решили поменяться местами прямо на ходу, не останавливаясь. Всё шло хорошо, я уже почти перехватила поручни, но вдруг в голове что-то щёлкнуло, закружилось… и я полетела вниз.

Я замолчала на мгновение, чувствуя, как во рту пересохло.

– Помню, как все вокруг ахнули. Чей-то возглас. Я лежала на земле, пытаясь втолкнуть в себя глоток воздуха, но у меня так и не получалось. Небо вертелось перед глазами, как калейдоскоп. Кто-то крикнул: «Не поднимай голову!» Конечно, я её подняла. И в этот момент качели, возвращаясь по инерции, ударили меня в лоб. Темнота наступила мгновенно.

Пришла я в себя уже при врачах скорой. Костик, бледный как полотно, убежал за моими родителями. Мама примчалась первой, она ругалась, кричала от страха и злости, а я просто молчала, не понимая, где я и кто. А потом появился папа. Выбежал из дома в одной тапке, так торопился… Он просто обнял меня и начал успокаивать. И вот тогда я разрыдалась, прижимаясь к нему. Горько, навзрыд. Мне было бесконечно жалко себя и страшно, что мир вокруг стал каким-то не таким.

Потом был двадцать один день в больнице. Врачи удивлялись – череп остался цел, хотя болт на приступке был огромный, он должен был меня просто убить. Сказали – «сотрясение мозга». Но именно после этого зрение начало стремительно падать. В школу я вернулась в очках. С каждым годом всё хуже и хуже. Иногда оно пропадало полностью, и перед глазами плыли только круги и тени. Зато слышать я стала намного острее. Говорят же, когда одно чувство отнимается, другое обостряется.

Я слабо улыбнулась Авдотье, ожидая какой-то оценки, но она лишь задумчиво жевала губы.

– Пятна, говоришь… круги… – произнесла она, глядя куда-то сквозь меня. – Ты в щель между мирами заглянула, девонька, пока душа твоя на миг из тела выскочила от удара-то. В ту самую секунду он к тебе и прицепился. Тот, кто свет твой жрать начал. Твоими глазами он на мир смотрел, да силу твою пил. А ежели плакать начинаешь, так из тебя «вкусная вода» льётся, для него это – самое то.

Я замерла. Здравая логика пыталась сопротивляться, но память услужливо подсовывала факты.

– А ведь знаете, бабушка… – прошептала я. – После того падения я заметила: как только поплачу, мне становится физически плохо. Будто сознание сейчас потеряю, ноги ватные становятся. Я ведь так и научилась давить в себе слёзы. Как только чувствую, что подступают, начинаю дышать часто-часто и считать до десяти. Старалась не ругаться ни с кем, учиться идеально, лишь бы учителя не кричали. И с парнями не связывалась – от них одни неприятности. Только вот Дима был… спокойный. Никогда голоса не повышал. Да и вообще он ко мне относился как к старому табурету. Вроде бы выбросить надо, но вдруг пригодится…

Я посмотрела на Авдотью, и в моей голове, наконец, сложился пазл. Вся моя «правильная» и серая жизнь была не моим выбором. Это была диета для существа, которое сидело внутри.

– Значит, – я с трудом сглотнула, – всё это время я просто была… кормушкой? И вы хотите его достать?

– Да, достать нужно, – Авдотья вздохнула, потирая натруженные суставы. – Ох, как он сопротивлялся, когда тебя сюда призывали, чуть не сгубил. Цеплялся изо всех сил за старое твоё естество. Ты ведь сюда полностью обновлённая явилась, словно родилась заново, чистая, как лист бумаги. Но он, подселенец этот, слишком долго в тебе жил, сроднился практически с каждой жилкой. А как уничтожим, так ты таких, как он, сразу сама чувствовать начнёшь. И убирать научишься. За тем тебя сюда и направили. К отцу Сергию со всей земли едут, чтобы от такой напасти избавиться. Я так-то тоже могу, но он посильнее будет, дух у него крепок. Когда нашла я тебя, так и зачесались рученьки его вытащить, да слаба ты была сильно, между мирами повисла. Не справилась бы я тогда, утянул бы он тебя за собой в темноту.

Я слушала её, и в голове не укладывалось: моё зрение и вечные страхи – всё это было лишь «кормом» для кого-то другого? От этой мысли затошнило, но Авдотья уже поднималась со скамьи, маня за собой.

– А теперь пойдём, отведу тебя в келью. Там и одежда приготовлена другая, отдохнёшь, а вечером уже и займёмся делом.

Мы вышли из домика и пересекли небольшой внутренний двор, огороженный крепким частоколом. Келья оказалась крошечной, но удивительно светлой комнатой в каменном корпусе. Узкое окно-бойница пропускало луч солнца, в котором плясали пылинки. У стены стояла простая кровать, накрытая грубым шерстяным одеялом, а на небольшом дубовом столе лежал увесистый томик в кожаном переплёте – молитвенник.

– Вот здесь твоё место пока, – Авдотья указала на стопку вещей, аккуратно сложенных на лавке. – Сбрось эти лохмотья, в другое облачайся.

Я с облегчением быстро переоделась, вдруг осознав, что существенно замёрзла. В каменном помещении было холоднее, чем на улице. Вместо старых тряпок мне приготовили добротную одежду, какую носили в этих краях в конце девятнадцатого века. Сначала штанишки до колена – аналог современных трусиков, затем длинная нательная рубаха из тонкого, выбеленного льна, мягко облегающая тело. Поверх неё – тяжёлый, тёмно-синий сарафан из плотной шерсти, украшенный по подолу скромной вышивкой. Несколько платков на выбор, фартук. Но самым большим счастьем оказалась обувь. Никаких лаптей и обмоток! На полу стояли «коты» – традиционные карельские туфли из мягкой кожи с немного загнутыми вверх носами. Когда я надела их на шерстяной носок, ногам стало так уютно и тепло, что я едва не расплакалась снова, но теперь от радости.

Авдотья подошла к столу и открыла молитвенник на середине. Её палец указал на строки, выведенные церковнославянской вязью.

– Читай вот эту, – строго сказала она. – «Молитву от чародейства и козней диавольских». Читай вдумчиво, сердцем каждое слово пробуй. Она как щит тебе будет, пока мы готовимся.

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, огради мя Святыми Твоими Ангелы и молитвами Пречистыя Владычицы нашея Богородицы и всех святых Твоих от всякаго зла, колдовства, волшебства, чародейства и от лукавых человек, да не возмогут они причинити ми никоего зла…»

Слова казались тяжёлыми, как камни, но когда я начала шептать их про себя, внутри, где-то за солнечным сплетением, началось странное шевеление. Словно что-то холодное и острое недовольно ворочалось в тепле моего нового тела.

– Отдыхай, Полина. А получится, поспи, – Авдотья тихо прикрыла дверь, оставив меня одну в тишине, нарушаемой только далёким звоном монастырского колокола.

Глава 8

Я прилегла на кровать и сразу провалилась в вязкий сон, несмотря на тревогу, которая ещё час назад грызла меня изнутри. Мне снились расплывчатые образы – мелькающие лица, звуки, похожие на шёпот или скрип, я чувствовала себя пойманной в паутину, из которой не было выхода. Сквозь эту пелену пробился низкий, глухой голос. Он повторял моё имя, призывая вернуться в реальность.

– Полина… Полюшка, просыпайся, деточка. Время пришло.

Я открыла глаза. Надо мной склонилась Авдотья. Её лицо было серьёзным, в глазах светилась решимость. В полутёмной келье горела лишь одна крошечная лампадка, отбрасывая причудливые тени на стены.

– Пойдём. Отец Сергий уже ждёт, – сказала она, помогая мне подняться.

Ноги были ватными, но я знала, что надо идти. Назад пути нет. Наконец-то эта пытка закончится, и я перестану быть «кормушкой». Пока мы шли по тихим коридорам монастыря, я чувствовала, как внутри меня начинает нарастать напряжение. Нечто дремавшее до этого, пробуждалось, словно почувствовав угрозу. Это было неприятное, колющее ощущение, будто сотни мелких иголок впились в нервные окончания.

Мы вошли в небольшую часовню, скрытую от посторонних глаз и звуков. Здесь царила особая, почти первозданная тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием свечей. Воздух был плотным, насыщенным запахами воска, каких-то горьких, едких трав, которые Авдотья жгла в глиняной плошке, стоявшей на невысоком столике.

Отец Сергий уже был там. Он стоял посреди соляного круга, который Авдотья сразу тщательно рассыпала на полу, ограждая нас от всего внешнего мира.

Его высокая, жилистая фигура, казалась вырезанной из дерева. Глаза смотрели пристально и сейчас разглядывая его в тусклом свете, я поразилась той мощи, что исходила от него. Это был не благообразный старец, которого можно было увидеть на картинах, а человек суровой чеканки, привыкший к битвам – не только физическим. Он был воплощением силы и веры.

– Садись, Полина, – его хриплый голос, пророкотал под сводами часовни. Он указал на простую, отполированную временем деревянную табуретку в центре этого защитного круга. – Сейчас он почует неладное. Начнёт метаться, сопротивляться. Ты не пугайся. Многое увидишь и услышишь… Будет говорить твоим голосом, обещать золотые горы и грозить страшными муками. Не слушай. У него одно желание, загнать тебя в отчаяние, помешать обряду, остаться…

Я села, и едва коснувшись шершавой поверхности табуретки, ощутила, как по телу прошла сильная дрожь. Словно вся кровеносная система взбунтовалась. Спину свело судорогой, и я почувствовала, как под кожей, где-то между лопатками, что-то начало извиваться. Холодное, склизкое, оно пульсировало, пытаясь забиться поглубже в позвоночник, спрятаться. Это был отвратительный, навязчивый холод.

Авдотья встала прямо за моей спиной, положив мне на плечи ладони. От них пахло полынью и дымом.

– Главное, дочка, когда он начнёт выходить, не жалей его, – прошептала она мне в самое ухо. – Он ведь в тебе долго жил, ты к нему как к части самой себя привыкла. Можешь подумать, что тебя отрывают от чего-то родного. Но это не ты. Это ржавчина на твоей душе, грязь, прилипшая к духу.

Настоятель начал читать. Его слова не походили на привычные молитвы или церковные песнопения. Это был древний, сильный наговор, произносимый на неизвестном мне языке, который звенел от каждой буквы. Слова были резкими, как удары хлыста, они словно ввинчивались в пространство, разрывая пелену, которая до этого момента казалась невидимой. В какой-то момент воздух в часовне стал густым и липким, тяжёлым до невозможности. Мне стало трудно дышать, лёгкие сжимались, словно их сдавливала невидимая сила.

Внутри меня началась настоящая борьба. Отвратительная сущность, которая только что вяло сопротивлялась, теперь билась в панике. Я чувствовала, как она металась, пытаясь найти лазейку, чтобы ускользнуть от заклинания. Её присутствие проявлялось усилением моих страхов, которые я так старательно подавляла. В голове зазвучали голоса: «Ты слабая… ты ничего не сможешь… ты погибнешь здесь, одна…»

– Выходит, – прошептала Авдотья, её голос звучал напряжённо. – Ох, жирный какой, отожрался на твоих слезах и страхах, Полина.

Меня затрясло крупной дрожью, я чувствовала, как по телу струится холодный пот. Перед глазами поплыли тёмные пятна, а зрение внезапно обострилось до предела, словно мир раскололся на множество слоёв. Я увидела, как от моей собственной тени, лежащей на полу, начинает отделяться нечто бесформенное. Это было похоже на сгусток чёрного, вязкого дёгтя, живого и пульсирующего. Оно тянулось ко мне тонкими, почти невидимыми нитями-присосками, не желая отпускать свою «еду». Каждая такая нить была привязана к какому-то моему страху, обиде, или чувству вины.

Отец Сергий, не прерывая чтения, достал из широких складок своей рясы длинную тонкую иглу. Она выглядела необычно: матовая, без единого блеска, с едва заметными магическими насечками по всей длине. Было видно, что она не новая, а очень древняя.

– Гляди, Полина, внимательно гляди! – на этот раз его тон стал резким, почти криком. Он перекрыл внезапно поднявшийся в часовне гул, похожий на шепот тысяч голосов, сливающихся в единый стон. – Сущность всегда за корень держится. Найди его взглядом! Где он в тебя впился крепче всего?

Я заставила себя сосредоточиться, игнорируя тошноту и панику. Мой обострившийся «дар» работал на пределе, словно высвечивая самое тёмное и скрытое. И я увидела. В районе солнечного сплетения, там, где всегда рождалось моё беспричинное волнение, таился маленький, пульсирующий комок. Это была самая крепкая из всех нитей, глубокий корень, из которого питалась эта гадость.

– Там! – вскрикнула я, поднимая руку и указывая на свою тень.

Сергий быстрым, точным движением, пронзил иглой этот чёрный узел. Раздался звук – нет, это был не звук, а скорее визг, который пронзил уши, и саму душу. На самом деле, в часовне стояла оглушительная тишина, но внутри меня этот визг раздавался так громко, что казалось, лопнут барабанные перепонки. Сущность завизжала, как раненое чудовище. Она начала судорожно наматываться на иглу, словно густая пряжа. Извиваясь, она принимала обличья близких людей из моего прошлого – отца, мамы, даже Димы. Она шептала знакомыми голосами: «Без меня ты станешь никем… ты умрёшь в этом месте одна… тебя никто не полюбит… ты никогда не вернёшься домой…» Это были мои самые сокровенные страхи, облечённые в слова этой твари. Она показывала мне картины из моего прошлого, где я была маленькой, беззащитной девочкой, и пыталась убедить меня, что она – моя защита, и без неё я слаба, беспомощна…

– Лови! – скомандовала Авдотья, подталкивая меня. – Сама бери иглу!

Мои пальцы коснулись холодного металла. В ту же секунду я почувствовала обжигающую боль, переходящую в невероятную лёгкость. Я тянула иглу на себя, выматывая дрянь из своего тела. Это было похоже на то, как вытягивают занозу, которая гноилась годами.

Когда последний лоскут сорвался с тени и запутался на острие, Авдотья подставила небольшую шкатулку, обитую изнутри серебром.

– Запечатывай! – крикнул Сергий.

От этого крика я вздрогнула, вонзила иглу в подушечку внутри шкатулки, выдернула её и захлопнула крышку. Священник тут же капнул на стык воском и прижал свой перстень. Всё это случилось в одну секунду, непроизвольно, как будто я знала, что дальше произойдёт и как нужно делать.

В часовне сразу стало тихо и невероятно светло, хотя свечи уже почти догорели. Я сидела, не в силах пошевелиться, и дышала так глубоко, как никогда в жизни. Грудь больше не сдавливало.

– Теперь знаешь, как это делается, – отец Сергий вытер пот со лба. – Ты – Ловец, Полина. И теперь будешь не кормить их, а жать, как сорную траву.

– Ловец… – эхом повторила я, и это слово отозвалось во мне гулом колокола.

Попыталась подняться, но ноги ощущались чужими, будто я заново училась стоять. Мир вокруг качнулся. Стены часовни, лики святых на иконах, суровое лицо отца Сергия – всё вдруг подёрнулось золотистой дымкой, а потом резко поплыло в сторону.

Я услышала, как Авдотья вскрикнула и бросилась ко мне, но звуки её голоса долетали словно сквозь толщу воды. Воздуха вдруг стало очень много, он был чистым, даже слишком, для моих лёгких, привыкших к спёртому дыханию паразита.

– Чересчур быстро… силы ушли… – услышала я обрывок фразы отца Сергия.

Колени подогнулись сами собой. Я не чувствовала страха, только бесконечную усталость, которая навалилась на меня всей тяжестью. Тьма, которая теперь пришла за мной, была мягкой, как бархат. Она сразу приняла меня в свои объятия, когда я, не успев даже выставить руки, рухнула на холодный пол часовни, окончательно теряя сознание.

Глава 9

Вязкая темнота небытия медленно отступала, сменяясь сумерками сознания. Очнулась внезапно, словно меня вытолкнуло на поверхность воды. Я лежала на узкой кровати в своей келье, и первое, что я ощутила – звенящую чистоту внутри. Должно быть, после того, как я рухнула в часовне, меня перенесли сюда. Сама я не помнила ни пути, ни того, как голова коснулась жёсткой подушки. В комнате было прохладно, пахло ладаном, а сквозь узкое окно сочился бледный свет угасающего дня.

За дверью разговаривали. Слов не разобрать, но я сосредоточилась, и звуки вдруг обрели чёткость. Голоса были приглушёнными, но для моего нового слуха они звучали так отчётливо, будто люди стояли у моего изголовья. Я слышала дыхание этих мужчин, и каждый скрип половиц.

– Вы точно уверены, отец Сергий? – голос был сухим, холодным, привыкшим отдавать приказы. – Уверены, что дар проявился в полной мере и скверна вырвана окончательно? Это действительно она?

– Ошибки в сём деле быть не может. Да, искали мы её долго, однако сомнение ныне неуместно, ваше превосходительство, – ответил наставник. В его интонациях слышалось скрытая тревога. – Сила в ней сейчас затаилась неимоверная. Я, признаться, в некотором замешательстве пребываю… Почуял я в девице этой дар, коего и у меня самого нет. Она – чистый сосуд, который наполнился древним светом.

Тут же раздался другой голос – моложе, хриплый, пропитанный нетерпением и какой-то мужской горячностью:

– Так отчего же она тогда постоянно чувств лишается, раз сильнее вас? – в голосе сквозило недовольство. – Вы и раньше нечисть из людей вынимали, батюшка. Помнится, унтер-офицер после вашего обряда через пять минут уже на ногах стоял и чарку просил. Да и другие тоже. Посидит человек пять минут, перекрестится – и пошёл. А эта барышня… пластом лежит который час. Если всё это не так и мы ошиблись, то времени на исправление нет. Мне уверенность нужна, а не гадания.

– Григорий, подожди, – прервал его первый, холодный голос. – Продолжайте, отец Сергий.

Я затаила дыхание.

– Непросто всё с нею вышло, – продолжал старец. – Я и не чаял, что сдюжим – оторопь взяла. Крепко в ней подселенец сидел, с корнями врос. Но… удивила. Полина сама завершила сей обряд. Когда силы мои на исходе были, она перехватила нить. Вонзила иглу, запечатала шкатулку… без моей указки, будто знала всегда, как должно быть. Не каждому такое дано, Константин Петрович. Сему надобно учиться долго: в затворах, годами молитвы и поста. А она – словно вспомнила то, что в крови записано. Видимо, у каждого свой путь и свои сроки.