Марфа да Матвей

Матвей же работал молча. Он отвечал за каркас – основу, на которую будут навязывать солому. Он подобрал три крепких, ровных жерди. Две – для перекрёстных «рук» и «плеч», одну – длинную, для «хребта». Его движения были методичными и выверенными. Он не просто связывал жерди верёвкой – он затягивал особые, тугие, сложные узлы, которые знал от отца-путешественника: «морской узел» для прочности, «прямой» для ровного стыка, а в самом центре, где сходились все жерди – «глухой узел», который не развяжется, даже если всё вокруг сгорит.

– Ты тут не скворечник строишь, можно и послабее! – крикнул ему Артём, заметив, с каким усердием Матвей обматывает соединение.

Матвей даже не поднял головы.

– Скворечник – домик. Он должен стоять. Это – скелет для огня. Он должен выдержать, пока его не поднимут и не бросят в костёр. Не развалиться по дороге.

– Выдержит, небось! – махнул рукой Артём, но в его голосе прозвучала лёгкая досада. Матвей со своей избыточной, непонятной основательностью всегда выбивал его из колеи. Зачем так стараться для того, что будет уничтожено через несколько часов?

Каркас, сделанный Матвеем, и вправду получился гибким и монолитным одновременно. Он не шатался, а чуть пружинил, когда его поднимали. Это была работа инженера.

Потом началось обвязывание. Парни, подхваченные азартом Артёма, принялись накручивать на каркас солому, утягивая её верёвками. Получалось быстро, но неряшливо. Солома торчала клочьями, фигура была бесформенной.

Матвей не выдержал. Молча, он взял новый моток бечёвки и начал поправлять. Он не срывал работу других, а дополнял её. Там, где солома висела лохмотьями, он аккуратно подбирал её и притягивал новым, аккуратным витком, создавая подобие «мышц» и «сухожилий». Там, где не было формы, он, используя остатки гибких прутьев, создавал контуры – сутулые «плечи», скрюченные «пальцы» из пучков соломы.

Артём наблюдал за этим, скрестив руки. На его лице играла усмешка, но в глазах – любопытство.

– Ну и зачем ей пальцы, профессор? Чтобы она, когда гореть будет, за огонь цеплялась?

– Чтобы была похожа на кого-то, – тихо ответил Матвей, затягивая последний узел. – Не на «всё дурное» вообще. А на что-то конкретное. На то, что каждый в неё вложит. Так работает.

Это была странная мысль, не для деревенского праздника. Но парни вокруг притихли. Каждый теперь смотрел на чучело и думал о своём – о болезни родных, о неудаче в деле, о собственной лени или злости.

Артём фыркнул, но не стал спорить. Он подошёл и водрузил на «голову» Морены старый, дырявый горшок – последний штрих, превращающий её в жалкое, уродливое существо.

– Ну вот и красавица! Готова на выданье… в царство огня и пепла!

Чучело стояло, безобразное, но теперь – осмысленно безобразное. Соломенный монстр с кривыми плечами и тоскливо опущенными прутьями-руками. В нём было что-то трогательно-жалкое и оттого чуть более страшное. Это была не абстракция. Это был пациент, подготовленный к очистительной операции огнём.

Матвей отошёл в сторону, вытирая пот со лба. Он смотрел на своё творение не с гордостью, а с холодной удовлетворённостью ремесленника, выполнившего чертёж. Он построил не просто каркас. Он построил правильный сосуд.

Сосуд, который выдержит и перенесёт весь накопившийся сор из жизни деревни к месту казни, не рассыпав его по дороге. В этом была его магия – магия формы, структуры и надёжности.

А Артём уже хлопал парней по спинам, созывая всех идти мыться к реке перед праздником. Их соперничество так и осталось неразрешённым: сила удали против силы расчёта, поверхностный блеск против глубинной прочности. Но оба они, каждый по-своему, сделали своё дело. Теперь Морена была готова. Оставалось дождаться ночи, чтобы вложить в неё последнее – свои тихие мысли о горестях – и предать огню.

Часть 2. Иван Купала

Первые сумерки не спускались на землю, а поднимались из неё, как сизый, прохладный туман из-под корней трав. Воздух стал тягучим и звонким, будто пространство само настраивалось на неведомый лад.

На поляну, к месту будущего костра, где уже лежала аккуратной горой хворостина и зловеще высилось соломенное чучело Морены, начала стекаться вся Ольховка. Шли семьями, торжественно и тихо. Даже дети притихли, чувствуя смену тональности в мире. Одевались в лучшее, но без лишней яркости – в белые, жёлтые, зелёные рубахи и сарафаны, цвета травы, солнца и берёзовой коры.

В центре пустого круга, где позже разгорится пламя, встала Прасковья. Без неё не начиналось ничего. Она была живым камертоном деревни. Худая, прямая, с седыми волосами, убранными под тёмный плат, она казалась не старухой, а древним деревом, пустившим корни в самое сердце поляны. Она закрыла глаза, подняла лицо к последнему свету неба и… не запела, а выпустила звук.

Это был не голос, а голосение – долгий, чистый, чуть дрожащий звук, который не пел, а прокладывал дорогу. Он разрезал тишину, и за ним, как ручейки после ледохода, полились первые, ещё нестройные голоса молодых девушек. Потом подхватили женщины, бабы, и, наконец, низким, густым фоном – мужчины.

Хоровод двигался, медленно, против солнца. Ноги не танцевали, а совершали обряд – тяжёлый, мерный шаг, в такт ударам сердца земли. Ладони сцеплялись не для веселья, а для замыкания круга, для создания живого кольца силы вокруг священного места.

И зазвучала Песня. Не та, что поют в будни. А та, что помнила себя наизусть, словно камень помнит отпечаток древней ракушки.

Запевала Прасковья, высоко и чисто:

Ой, да на море-океане,

Да на том на острове Буяне,

Стояла берёза кудрява,

Корнями в Навь, макушкой в Правь!

Хор подхватывал, густея и нарастая:

Гой, Купала, ярая сила!

Огнь-вода, сестра-брат!

Разомкнись, земля-кормилица,

Нам на семь вёрст округу видать!

Прасковья, с надрывом и мольбой:

К нам шли гости незваные,

Тьмою в окна стучали,

Хворь-тоска, лихо злое,

В стоги сенные летали!

Хор, яростно и отсекающе:

Гой, Купала, ярая сила!

Огнь-вода, сестра-брат!

Возьми назад, мать-сыра земля,

Всё, что горько да худо богато!

Слова были древними, половину из них певцы не понимали. Это были не понятия, а звуки-ключи, вибрации, которые должны были что-то сдвинуть в мироздании. Мелодия была простой и гипнотической, построенной на повторах, вводящей в лёгкий транс.

Марфа, стоя с краю, рядом с Агафьей, слушала. Но она слушала не слова. Она слушала то, что было между слов и под ними. И она увидела.

От двигающегося хоровода, от раскрытых в пении ртов, в густеющий воздух расходились волны. Не звуковые, а световые. Едва уловимые дрожания, похожие на круги от брошенного в воду камня, но только сотканные из переливчатого серебра и тёплого янтаря. Они расходились по земле, касались травы, и та слегка светилась в ответ тусклым, зелёным огоньком. Они уходили в небо, и последние облака на западе отзывались розовой рябью.

Это было пение земли. Не метафора. Физическое явление. Звук, рождённый соединёнными голосами общины, пробуждал дремлющую силу места, и та вступала в резонанс.

Агафья стояла неподвижно, её глаза были прикрыты, но она видела всё. Она почувствовала взгляд Марфы и, не открывая глаз, кивнула едва заметно.

– Слушай, внучка, – её шёпот был таким тихим, что его невозможно было услышать ухом, но он прозвучал прямо в сознании Марфы. – Это земля подпевает. Она помнит каждый голос. Каждое имя. Сейчас она просыпается. И открывает уши. Чтобы слышать, о чём мы попросим. И… чтобы услышать, кто позовёт с той стороны.

Марфа поняла. Хоровод – это не прелюдия. Это первая часть диалога. Они будили силу, настраивали её на себя, подтверждали своё право здесь быть и просить. А пламя костра, что вот-вот возгорится, станет второй частью – яркой, жаркой молитвой, которую будет видно и слышно издалека. И очень важно было, чтобы первая часть была проведена чисто.Чтобы в их зове не было фальши, иначе… иначе земля могла услышать не то или ответить не тем.

Река Сновка в этот час была не просто водой. Она была жидким зеркалом, в котором тонуло небо, окрашиваясь в густые, бархатные тона – индиго, фиолет, чернильная синева. Берег, усыпанный народом, казался ярким и шумным островом в этом безмолвном потоке ночи. Воздух пах влажной травой, воском и девичьим ожиданием.

Очередь девушек с венками в руках вытянулась вдоль отлогого песчаного спуска. В каждом сплетённом круге из цветов и лент трепетало маленькое пламя свечи – душа желания, доверенная воде. Обряд был старинным и весёлым. Парни стояли чуть поодаль, отпуская шутки, гадая, чей венок «жениха на себе утянет». Девушки смеялись, краснели, закрывали ладонями свечи от ветра.

Лидка бросила свой венок резко, с задором. Он крутанулся на воде, свеча качнулась, но не погасла, и поток понёс его вниз, к широкой части реки, где тьма была уже абсолютной. «Уплывает! Заморского князя найдёшь!» – крикнул кто-то. Лидка звонко рассмеялась, но в глазах её мелькнула неподдельная надежда.

Анисья, стоявшая с дочкой за руку, опустила два венка – свой простой, тугой, и дочкин, маленький, весь в ромашках. Она не загадывала для себя – только смотрела, как их уносит, и губы её шептали: «Встречайтесь светики, да обгоняйте». Её магия была тихой, материнской, вплетённой в саму ткань заботы.

Марфа стояла последней. Она держала два венка. Обычный, красивый, с маком, – его она спустила первой, шепнув формальное: «На счастье». Он послушно поплыл за другими, затерявшись в россыпи огоньков, уходящих в ночь.

В руке у неё остался второй венок. В сумерках он казался просто тёмным, невзрачным кольцом. Но те, кто стоял близко – а близко стояла только Агафья, – могли разглядеть странный серый отлив берёзового прута, тусклое серебро нити, будто вобравшей в себя весь свет, и скупые, почти чёрные пятна заговорённых трав. Он не был красивым. Он был функциональным.

Настала её очередь. Всякое веселье вдруг смолкло. Даже ветер стих, будто затаив дыхание. Все почувствовали, что сейчас произойдёт необычный обряд. Марфа ступила к самой воде. Холодная влага обняла её босые ступни. Она не стала зажигать свечу. Вместо этого она прижала венок к груди, почувствовав под пальцами живую пульсацию сплетённых стеблей и холодное сопротивление серебра. Она наклонилась к самой поверхности воды, где уже отражались первые звёзды, и выдохнула не желание, а приказ духа.

– Найди дорогу, – прошептала она так тихо, что звук затерялся в шёпоте воды. – Не мою. Ихнюю. Ту, что потеряна.

И опустила венок на воду.

Произошло то, чего не ожидал никто. Венок не подхватило течение. Он остановился. Замер на месте, будто лёг на невидимое стекло. Свежий ночной ветерок, дунь он сейчас, унёс бы любой другой. Но этот – нет. Вода вокруг него застыла, потеряла рябь.

А потом он тронулся. Медленно, невероятно плавно, будто его вёл незримый рулевой. И поплыл. Против течения. Вверх по реке, туда, где вода струилась из-под темнеющей стены леса.

На берегу воцарилась гробовая тишина. Смех, шутки, перешёптывания – всё разом оборвалось. Лишь вода тихо плескалась о берег, да где-то вдалеке кричала ночная птица. Все глаза, широко раскрытые от изумления и суеверного страха, были прикованы к одинокому тёмному кольцу, которое упрямо плыло в обратную сторону, в самое сердце надвигающейся тьмы.

Его пламя – не свеча, а тусклое, внутреннее свечение самого венка, будто серебряная нить раскалилась изнутри, – отбрасывало на воду не жёлтые блики, а зеленовато-сизые всполохи, как болотные огоньки.

– Мать честная… – ахнула какая-то баба, крестясь.

– Это… это он к лесу пошёл, – прошептал один из стариков, и в его голосе был не праздный интерес, а леденящий ужас.

– Знак, – прошипел другой, и слово это, тяжёлое и мокрое, упало в тишину, как камень. – Лес зовёт. К себе.

Агафья стояла неподвижно, но её лицо было не маской спокойствия, а полем битвы. Брови сдвинуты, губы плотно сжаты, а в глазах, устремлённых на уплывающий венок, бушевала целая буря: признание, тревога, горькое удовлетворение и материнский страх. Она не хмурилась от досады. Она хмурилась, потому что предсказание сбывалось с пугающей точностью.

Венок, сплетённый по древнему узору и заряженный чистой волей, не ошибся. Он указал путь не к жениху, а к пропасти. К той самой «потерянной дороге» родителей. Или к чему-то ещё, что в эту ночь жаждало быть найденным.

Марфа стояла на краю воды, мокрая по щиколотку, и смотрела, как её творение исчезает во тьме под сенью деревьев. В груди у неё не было страха. Была тяжёлая, ледяная ясность. Её просьбу услышали. И ей ответили. Дорогу указали. Теперь оставалось только понять, хватит ли у неё и Матвея мужества пойти по ней, когда настанет время.

Тишина после запуска венков была не просто отсутствием звука. Она была живой, напряжённой, выжидающей субстанцией. Все стояли на берегу, повернувшись спиной к тёмной, уводящей венок реке, и смотрели в центр поляны, где высилась чёрная пирамида хвороста с соломенным чучелом на вершине. Морена в предрассветных сумерках казалась уже не просто куклой, а пленником, приговорённым к казни, и всеобщее молчание было прощанием с тем, что она олицетворяла.

Из толпы шагнули двое. Не самые молодые, не самые сильные – но самые корневые.

Дед Фёдор шёл медленно, опираясь на свой черёмуховый посох. Его лицо, изрезанное морщинами-тропинками, в этот миг было лишено обычной суровой простоты. В нём читалась тяжесть долга. Он нёс не просто огонь. Он нёс приговор от мира людей миру скверны. В его левой руке, дрожащей от возраста, но твёрдой в намерении, горела лучина. Но это был не просто факел. Это была ветвь от домашней лучины Агафьи, и горела она не ярким, ровным, почти лишённым дыма пламенем цвета старого мёда.

Рядом с ним, не поддерживая, а просто идя в ногу, шагала Агафья. Она несла свою лучину не перед собой, а прижав к груди, будто оберегая дитя. Её пламя было другим – не жёлтым, а синевато-белым, как лёд на сильнейшем морозе, и от него шёл не жар, а легкий, пронизывающий холодок. Это был огонь, зажжённый не от поленьев, а от того самого, древнего угля в её горне, что помнил, возможно, первый костёр на этом месте.

Они подошли к кострищу. Толпа замерла, затаив дыхание. Даже лес за рекой будто притих, подслушивая.

Фёдор поднял свою лучину. Его голос, обычно хриплый, вырвался наружу чистым, молодым басом, которого никто от него не слышал:

– Во имя света! – слово «свет» ударило по воздуху, как молот по наковальне.

– И очищения! – «очищения» прозвучало протяжно, как стон земли, избавляющейся от гнили.

Он наклонился и коснулся огнём сухого хвороста у самого основания.

В тот же миг Агафья вынесла вперёд свою сизую лучину. Её голос не гремел. Он стелился, как туман, но был слышен каждому до самого края поляны:

– Во имя связи!

Она сделала паузу, и в тишине прозвучал лишь треск первого, только-только занявшегося язычка жёлтого пламени от лучины Фёдора.

– Водных и огненных!

И она коснулась своим холодным пламенем того же самого места, но с другой стороны.

Что случилось дальше, никто не мог объяснить.

Пламя не разгорелось. Оно родилось. Не снизу вверх, а сразу везде. Мгновенно, без переходов, вся громада хвороста вспыхнула единым, яростным, ослепительным столбом. Не было дыма, не было потрескивания. Был только глухой, мощный вздох воздуха, всасываемого в эпицентр, и затем – свет.

Это был не просто свет костра. Он был неестественно ровным и плотным, как расплавленное золото, залитое в форму. Он окрасил лица людей не в прыгающие оранжевые тени, а в неподвижные, словно отлитые из металла маски – с одной стороны золотые, с другой – багряные, как запёкшаяся кровь. Тени исчезли. Их не было. Казалось, свет проникал повсюду, не оставляя места тьме.

Пламя взмыло в небо прямо и стремительно, как копьё, пронзив нижний слой облаков и осветив их изнутри багровым заревом. Жар от костра был не обжигающим, а глубинным, пронизывающим до костей, будто грел не тело, а самую душу, выжигая из неё холод сомнений и страхов.

На мгновение воцарилась абсолютная, благоговейная тишина. Даже привычный шум леса стих. Весь мир, казалось, замер, наблюдая за этим актом двойного зажжения: огня Яви (от Фёдора) и огня Грани (от Агафьи).

И тогда из самого сердца костра, из того места, где сплелись два пламени, раздался звук. Не треск. Чистый, высокий, поющий звук, похожий на удар по хрустальному колоколу или на звон натянутой до предела струны. Он прокатился волной по поляне, и каждый почувствовал, как внутри него что-то откликнулось, очистилось, настроилось.

Костёр горел. Но это был уже не просто праздничный огонь. Это была гигантская свеча, зажжённая на алтаре мира. Сигнал. И призыв. Очищение началось.

Жар от купальского костра был теперь не просто физическим явлением. Он был живым полем, пульсирующей стеной энергии, разделяющей поляну на «до» и «после». Когда первые пары, взявшись за руки, с визгом и смехом разбежались и перелетели через золотую реку пламени, это было уже не просто развлечение. Это был обряд инициации для молодых, испытание на чистоту помыслов и удачу.

Матвей подошёл к огню не как к стихии, а как к инженерной задаче. Он отмерил шагами расстояние, оценил высоту и плотность языков пламени в самом узком месте. Его ум выстроил идеальную параболу. Разбег, толчок, полёт – всё было рассчитано. Он прыгнул легко, высоко и аскетично, поджав ноги, будто перепрыгивал через ручей. В момент, когда тело его было в наивысшей точке над самым жаром, он почувствовал не ожог, а гулкое давление, будто пролетал сквозь невидимый, упругий барьер. И в ушах на миг пронеслись не голоса, а шёпот на забытом языке – отрывистый, как скрежет камней. Он приземлился чисто, на обе ноги. Физически он преодолел огонь. Но ощущение было, что он прошёл сквозь фильтр, и что-то легкое, наносное, осталось по ту сторону.

Артём был его полной противоположностью. Он не рассчитывал. Он бросал вызов. Собрав вокруг себя зрителей, он отошёл дальше всех, разбежался с молодецким гиком и прыгнул не вверх, а в длину, стараясь провести над пламенем как можно дольше. Он парил, раскинув руки, и на лице его была лихая, вызывающая улыбка. Кончик его сапога чиркнул по самому верху огня. Не обжёгся, но пламя на миг облизнуло кожу, оставив не ожог, а ледяное, колкое ощущение, как от прикосновения крапивы из мира снов. Он приземлился с грохотом и победным возгласом, но в его глазах, обращённых к Матвею, читался не только торжество, а вопрос: «Видал?». Он не прошёл очищение. Он испытал огонь на прочность, и огонь оставил на нём свою отметину – отметину дерзости, которая могла обернуться и страстью, и бедой.

А Марфа стояла в стороне. Для неё прыжок был не соревнованием и не вызовом. Это был разговор. Она смотрела в само нутро костра, туда, где пламя было не жёлтым, а почти белым. И она видела. Не галлюцинации, а проявления сути. В переливах огня мелькали лица – то старые, морщинистые, с глазами-озёрами, то молодые, искажённые гримасой тоски. Всполохи складывались в узоры – точь в точь как на вышивках Агафьи и на отцовских чертежах. Она видела, как в огне сгорают не солома и дрова, а сгустки чего-то чёрного, вязкого – страхи, обиды, болезни, которые люди мысленно вложили в Морену. Огонь пожирал их с тихим, удовлетворенным шипением.

Её охватил не страх, а благоговейный ужас. Это было слишком реально, слишком огромно.

Тёплое, сухое прикосновение легло ей на спину. Агафья стояла сзади.

– Не бойся, – сказала старуха, и её голос прозвучал прямо в сознании, заглушая гул огня. – Его сила тебя не тронет. Ты не для очищения прыгаешь. Ты – для знакомства. Чтобы он тебя узнал. Чтобы ты почувствовала его норов. Иди. Он ждёт.

Марфа глубоко вдохнула. Она не стала разбегаться. Она подошла вплотную к краю жара, который уже не обжигал кожу, а вибрировал ей навстречу, как магнит. Она закрыла глаза. Не для того, чтобы не видеть, а чтобы лучше чувствовать. Она вспомнила холод своего венка, плывущего против течения, и тепло голоса Прасковьи. Она собрала воедино все свои «инструменты» – знание трав, песен, узоров.

И шагнула.Не прыгнула. Шагнула в огонь.

В тот миг, когда её нога должна была коснуться пламени, оно… расступилось. Не погасло, а образовало арку, туннель из жидкого золота и тишины. Она прошла сквозь него шагом. Не было жара. Было ощущение прохождения сквозь тихую, тёплую, плотную стену, словно её обняли и пропустили сквозь себя мириады невидимых существ. Внутри этого мгновенного туннеля звуки поляны исчезли. Она слышала только биение своего сердца и далёкий, как эхо, звон – тот самый, что родился при зажжении.

На другой стороне она открыла глаза. Ни одна искорка не тронула её платья. Она обернулась. Костёр бушевал по-прежнему, и Артём уже тянул через него с визгом какую-то девушку. Но для Марфы он теперь был не просто костром. Он был… собеседником. Сущностью.Она прошла сквозь него, и он принял её, узнал её особую природу.

Агафья, наблюдающая с того же места, кивнула, и в её глазах блеснуло что-то вроде гордости. Марфа не просто прыгнула. Она заключила договор. Огонь признал в ней не просто деревенскую девку, а Хранительницу узоров, ту, что слышит шёпот земли. И это признание, это тайное знание, было теперь её щитом и её величайшей ответственностью. Она прошла не испытание. Она прошла посвящение.

После прыжков через костёр, когда пламя стало оседать, уступая тьме место в центре поляны, началась вторая часть мужского ритуала – поиск цветка папоротника. По преданию, тот, кто найдёт в купальскую ночь его огненный цвет, обретёт мудрость, силу и сможет видеть сквозь землю клады. Все знали, что это сказка. И все – в глубине души – надеялись, что в эту ночь сказка может оказаться правдой.

Парни собирались кучкой на краю поляны, у самой стены леса. Их смех был громче и резче, чем требовалось, – чтобы заглушить внутреннюю дрожь. Они похлопывали друг друга по спинам, обменивались похабными шутками про то, что «найдём не цветок, а медведицу с медвежатами», и запасались факелами, выдернутыми из догорающего костра.

– Ну что, учёный, с нами? – крикнул Артём, обращаясь к Матвею. В его руке факел плясал, отбрасывая на его насмешливое лицо прыгающие тени. – Или будешь тут с бабами сидеть, узоры на углях разглядывать?

– Пойду, – коротко бросил Матвей. Его тянуло не за кладами, а за тайной. Он хотел проверить лес. Понять, изменился ли он, как изменилась река и огонь. Это был исследовательский зуд.

Артём возглавил поход. Для него это была авантюра, весёлое и немного опасное приключение, которое потом станет темой для хвастовства у кабака. Он громко декламировал, пародируя старинные заговоры: «Цветочек аленький, покажись личиком, а не покажешься – мы тебя дымом выкурим!». Его смех звенел фальшью, но парни подхватывали, создавая видимость братства и бесстрашия.

Они уже готовы были ринуться в чёрную чащу, туда, где лес был гуще и страшнее, как того требовала легенда. Матвей сделал шаг в их сторону, но его взгляд на миг встретился с взглядом Агафьи.

Она стояла чуть поодаль, в тени, и её фигура почти сливалась с ночью. Но её глаза – два неподвижных янтарных уголька – горели в темноте. Она не кивнула. Не подозвала. Она просто медленно перевела взгляд с Матвея куда-то в сторону. И едва заметным, плавным движением руки, скрытым складками сарафана, указала.

Не в глухомань. Не туда, куда рвался Артём со своей ватагой.

Она указала вдоль опушки. На старую, почти забытую тропинку, что шла параллельно лесу, мимо задворков огородов и упиралась в тыльную сторону её собственной избы, в ту самую часть, что смотрела в лесную чащу. Это была не тропа в чащу. Это была тропа вдоль Грани.

Матвей замер. Разум подсказывал: идти с парнями – безопаснее, логичнее. Но что-то более глубокое, инстинкт ученика, доверившегося мастеру, заставило его замедлить шаг. Он сделал вид, что поправляет обувь, отстав от группы.

– Эй, Матвей, ты с нами или как? – донёсся голос Артёма уже из предлесья.

– Иду! – крикнул Матвей в ответ. – Вы идите прямо, а я… я тут краем пройду, посмотрю, нет ли его на опушке. Рациональнее же – площадь обзора больше.

Раздался взрыв хохота.

– Учёный! Конечно, «рациональнее»! Ищи своим умом, а мы пойдём духом! – прокричал Артём, и его голос стал быстро удаляться, растворяясь в гуле леса вместе со светом факелов.

Мгновение спустя Матвей остался один на тёмной опушке. Шум и свет праздника остались позади. Впереди лежала лишь узкая, тёмная полоска тропы, освещённая бледным светом ущербной луны. Он взглянул туда, куда указала Агафья. Тропа казалась не пустой. Воздух над ней слегка матерился, как над раскалённым камнем в зной. Он почувствовал не зов, а тихое ожидание.

Он сделал шаг на тропу. И тут же лес изменил звук. С той стороны, куда ушли парни, доносились их приглушённые крики и смех. А здесь, на тропе вдоль Грани, была иная акустика. Звуки поляны стихли, будто их приглушили ватой. Зато он с невероятной ясностью услышал, как шелестит каждая травинка под слабым ветерком, как скрипит старый сук на сосне, как где-то далеко, в глубине, вздыхает земля. Это был не поиск цветка. Это была экскурсия в само слушание.