Хрустальный мир в ее ладонях

– Что это? – услышав звон, Золец недовольно поджал нос, – деньги? Бросьте, Ваше Величество, не за тем я…

– Зато я за тем, – перебила она его, – я каждый день сражаюсь, чтобы вернуть сюда спокойствие и достаток вместо разрухи и голода. Ты спас мне жизнь. Хотелось бы верить, что тем самым спас жизнь и народу, только… Пускай. Я требую с вас налоги для поддержки армии – считай, что вернула малую часть того, что пришлось забрать. И еще придется.

Золец вздохнул, но принимать подарок не торопился.

– Сколько здесь? Мне не нужно лишнего.

– Война не закончится завтра, Золец. И после Рождества. Тебе они пригодятся, найдешь лишние – отдай людям в своей деревне. Ты ведь, небось, не один живешь. Жена есть? Дети?

– Отец только, – мотнул Золец головой, и взгляд его подернулся странной поволокой, – ему… Лишними и правда не будут. Скажите, Ваше Величество, вы верите в победу? Что вот это все, – он повел плечом в сторону моря, – не будет зря?.. Сегодня я впервые увидел битву, и мне не дает покоя мысль – а вдруг оно сделается вечным? Случались же войны на декады и, быть может, века… Как сегодня – но не закончится никогда…

– Не знаю, – холодно выдохнула Одельгарде.

Она старалась забыть эту мысль, запереть ее на десяток замков и засовов внутри – но Золец протянул тонкую руку и ловко вытащил проклятую мысль наружу. Вместе со всей болью, что она причиняла. Смотреть на Золеца сделалось нестерпимым – он воплощал ее народ в одном исхудалом теле, в одном обнадеженном еще чем-то взгляде, в последней рубахе, что отдана за ее жизнь. Не только ей плохо от войны.

И не только солдатам, которых она видит каждый день.

Но и многим таким как Золец.

– Не знаю, – повторила она с недоброй уверенностью, – но я сделаю все, чтобы закончить войну. Дело не в победе, знаешь ли… Да и что считать победой… У меня одна лишь цель – чтобы наши земли оставили в покое, чтобы никто, никто больше не смел, никогда не осмелился даже приблизиться!.. Ах, да что ты можешь знать, – взмахнула она рукой.

Они молчали. И когда молчание это сделалось совсем нехорошим, когда Одельгарде свои же слова показались излишне резкими, она спросила:

– Слушай, Золец. Скажи, отчего же ты меня узнал? Мое облачение…

– Оно ничем не отличается от одежды рядового мечника, – наперед угадал ее мысль Золец, – поначалу я принял вас за одного из них.

– Так отчего же? – вопрос этот взволновал Одельгарде неспроста.

В первую очередь ей хотелось стереть с себя все знаки отличия, чтобы враг не признал ее и не понял, куда бить первее всего. В последующую – терзало любопытство, что же такого рассказывает о ней ее же народ. Золец почесал затылок, призадумавшись, после ответил:

– Сказывают, что ни одна зима не пронзает настолько лютым холодом, как хрусталь глаз ваших. И то чистейшая правда, Ваше Величество. Глаза – по ним я узнал вас, никогда раньше не зная, и в любых обстоятельствах выцеплю из любой толпы. Пускай тысяча тысяч черных мечников ступит целой стеной – мне будет достаточно взгляда…

Тут он запнулся. Одельгарде чуть наклонила голову:

– Ну же, Золец? Продолжай.

– Только… – пальцы взволнованно стиснули тесьму бархатного кошеля, – в одном они ошибались, быть может оттого, что рассказчики вас разве что на площади издалека могли наблюдать… Право слово, грешно гордиться таким, но никто ведь не сидел подле вас как я теперь. И потому никто не говорил, что глаза ваши…

Он улыбнулся. Снова. Широко и открыто.

– Живые. И такие синие.

***

Исчезновения его Одельгарде не заметила. Золец разжег костер снова, теперь уже без сушеных трав – сказал, что так их должен скорее заметить отряд. И едва Одельгарде довольно сообщила, что слышит знакомые голоса своих воинов, Золец испарился.

Вместе с походной сумкой и запахом дыма – пропал, будто никогда и не бывал здесь.

Разве что взял с собой награду, и тем подтвердил, что не привиделся Одельгарде призраком.

В лагере лекарь подивился аккуратно зашитой ране, но Одельгарде впервые не нашлась с ответом, лишь пожав заживающим плечом и выйдя из палатки. Лагерь собирался, пехота только вечером двинется в путь и прибудет в столицу позже флота.

Но там их встретят почетом и радостью – весть о новой победе неслась по стране во все концы, разжигая особую любовь к молодой королеве. Одельгарде не могла слушать хвалебных речей, не прикрыв лицо ладонями. Они казались ей не фальшивыми – но полными нездоровой и болезненной преданности.

Словно ей были готовы простить и поражение. И два.

А быть может, она заслуживала такого уже одержанными победами… Некому было подсказать наверняка. Поэтому в столицу Одельгарде выдвинулась с привычной настороженностью в сердце.

Она не знала, за что следует принимать благодарности спокойно, а за что ее могли благодарить с насмешкой в мыслях. И потому приезд в столицу будет снова лишь подобием сна, в котором она проезжает от главных ворот до дверей замка. А после скрывается от людских глаз – пока снова не появится перед битвой.

Народ не видел своей королевы вне сражений.

В остальные дни – более спокойные и размеренные – ее словно и не было на свете.

И Одельгарде, чья жизнь переплелась с войной каждой мыслью и чувством, все чаще задавалась вопросом – а была ли она на свете без войны?

В прошлом – определенно.

========== II. Однажды я повстречал человека ==========

Говоришь – какой след остался

от твоего пребывания в этом моем мирке?

Какие такие мои правила исчезли

после пустой дороги туда?

Все.

– Золец, дрова-то кончаются. Давай быстро в лес, покуда солнце еще не село!

– Как с деревни обратно пойдёшь, к Ларсенам зайди, пора им уже нашу сеть возвращать. Только с дедом их бесед не веди, он тебе все зубы заговорит. Не то что без сети, без ботинок домой придешь.

– Вчера какой ветер гулял, слышал небось? Добеги до колодца, проверь, не обвалилось ли чего там. Эх, мы под такими ветрами ходили еще когда Старик в седле крепко держался.

Так и проходили день за днем в не блещущей красками, но довольно суетной и занятой жизни Золеца. Всякий час ему находилось дело. Когда отец прирос к стулу и не смог больше подняться сам, хозяйство легло на плечи юноши.

Его путь петлял меж избами соседей, уходил вплоть к темневшему за пригорком лесу, возвращался обратно к их избе и падал с высокого холма вниз, к бушующему морю. А по воскресным дням устремлялся к тем самым далеким скалам, возле которых Золец встретил ее.

Время шло, но Одельгарде не то, что не померкла в памяти – она взяла полную власть над доброй половиной его мыслей. Словно упавшая с ночного неба луна, она разбилась на тысячу осколков, и осколки эти проникли в душу. Впились в трепещущее странным незнакомым чувством сердце. Алмазная звездная пыль клубилась в раздумьях Золеца и не оседала ни на мгновение.

На границе меж явью и сном он видел, как Одельгарде возлегает на пыльном каменном ложе, и как яркая алая кровь струится на его пальцы. Как темнеет росчерк шрама на смеющемся рте. Как липнут к взмокшему от волнения и боли высокому лбу золотые пряди. И как она с силой хмурит белые брови – чтобы боль и волнение эти от него, Золеца, старательно скрыть.

Он не встречал прежде королев – но с первого взгляда понял, что не было нигде, ни в одном из множества государств такой, как она.

– Золец, да где тебя черти носят? – окрикнул его отец из своей комнатки.

Облизнул палец, высунул руку в окно, ловя направление ветра. Сощурил бесцветные стариковские глаза и цыкнул:

– Буря придет сегодня, но есть еще время. Ступай, надо выловить столько, сколько успеется до непогоды. Ступай-ступай, я не хочу по твоей милости одни сухари сегодня грызть.

Отец был одним из стаи морских волков – из тех, что оседают на берегу не по своей воле, но от бесчисленных ран. Прежде он был одним из лучших рыбаков не только в деревне – его имя слышали по всему дикому краю. Ходил в любой шторм в море, перевозил меж портов товары и даже бил китов по чьим-то байкам.

Отнявшиеся ноги бросили моряка на ветхий стул, с грохотом двери в море захлопнулись на засов. С каждым прожитым годом отец серчал, седел и старел заметнее других стариков в деревне. Слабое тело посадило на цепь еще молодой и бунтарский нрав.

Не желая злить его лишний раз, Золец собрался рыбачить. Услышав шум сборов, тот притих и только можно было различить, как стучат сухие пальцы по дощатому оконцу. Золец прикрепил поясную сумку с инструментами, заготовил снасти, а после подошел к печке. Та занимала собой весь угол комнаты, мазалась самой черной сажей при всех стараниях ее очистить и нещадно коптила стены. Присев на колени возле шестка, Золец отодвинул заслонку и шепнул:

– Черт. Эй, черт, помощь твоя нужна.

– Покоя от тебя не дождешься, – прохрипели ему насмешливо в ухо, – чего надо?

– В море собираюсь. Буря грядет, но отец требует идти, не хочу с ним ругаться. Мне бы так сделать, чтобы шторм не подымался, пока вновь к берегу не пристану. Подсобишь мне маленько, а?

– Подсобить? – хихикнула темнота печи, – как с принцессой?

– Да чтоб тебя чугуном там придавило, по гроб будешь мне припоминать? И не принцесса она никакая, а королева. Хоть к Ее Величеству прояви уважение.

– Не ворчи, мне все люди на одно лицо, что принцесса, что королева. Так чего, бурю попридержать для тебя? А ты мне взамен чего дашь?

– Яблоко будешь? – с ухмылкой Золец вытащил из-за пазухи зеленоватый плод.

В печи недовольно заворочались и даже, кажется, принялись жаловаться, что приходится быть на побегушках у столь неблагодарного мальчишки. Золец рассмеялся, прикрыв рот кулаком и стараясь не беспокоить отца.

– Как же легко беса вынудить разбеситься! Ей-богу, смешной ты, черт. Знаешь же меня, что за платой не постою, так наколдуй мне мирного моря сегодня. А я тебе дров побольше подкину. Печь жарче обычного растоплю, по рукам?

– По рукам, – отмахнулись ему в ответ, – выучил, паршивец, чем задобрить. Иди, раскидывай сети, улов сегодня хороший жди.

Золец прикрыл заслонку обратно, вскинул на плечо сеть и вышел вон. Весело было ему на душе. Отец частенько причитал, что сына неясно где черти носят, только ошибался – самый настоящий черт жил прямо у них в печке. Уносил к скалистым берегам себя Золец сам. Шагая к лодке вниз по усыпанной камушками песчаной дорожке, Золец вскинул голову.

Отец сидел у окна – потому махнул ему рукой. Когда болезнь сковала ноги, отец не просил оттащить стул от окна. Он глядел на море изо дня в день – то присматривал за рыбачившим сыном, то…

То взирал на него с той же тоскливой любовью, с которой на море глядел и Золец.

В памяти не осталось образа матери, отец припоминал о ней все реже. И чем старше становился Золец, тем менее смешной и все более близкой к правде казалась ему мысль, что его породило море. И его, и отца – они появились где-то средь волн, с чистой соленой водой в венах и с белыми облаками заместо плоти. Отец казался ему морским зверем, однажды выброшенным на берег и потому ставшим человеком.