Золотые шары

Пьем с Васькой чай, и я спрашиваю: не скучно ли ей жить одной?

– А я и не одна! – бодро отвечает Васька. – У меня вот и ворона. И две кошки. Жужа моя, Жужелица – собачка. Луковка на подоконнике, я ее назвала Лушкой, Лушка-подружка. Да вообще, бывает, встану иногда не в настроении: хоть редко, но бывает такое. Вот раздумаюсь: и лет уже много, и красота была, да вся вышла. Хотя нет, чутка осталось еще пока, красоты-то. Но вот вспомню, что и Геннадий мой Алексеич умер, и Татьяна Яковлевна, подружка. Сестренка младшая, Галина Павловна, тоже. Это ж все мои уходят! И так грустно станет вдруг. Особенно если кто-то приснился из тех моих, любимых, которых теперь уже нет. Думаю: ну все, отпрыгалась Васька, пора смертное собирать. А потом встану, подойду к окошку, а тут эта Лушка белые корешки аж до дна уже пустила. Смотри, какие крепкие, и зеленые эти перышки, просто буйство какое-то! Лушка живет, весну чувствует, меня витамином питает! Ничего, поживем еще.

Смотрим с Васькой в окно. Там, в солнечных лучах, лежат-греются две кошки, мать и дочь. Трехцветные. Такие, говорят, к счастью.

– Всю грязь собрали, паразитки, – неожиданно меняет тему Васька. – Как бы первых клещей мне в дом не принесли.

– Что, неужели уже клещи?..

– А то! Эти кровососы первыми просыпаются, прямо из-под снега лезут, изголодались за зиму. Нет, ты гляди, что они делают! Я ж там кинзу посеяла, – уже возмущенным голосом говорит Васька. Младшая кошка энергично роет свежевскопанную грядку.

Хлопает входная дверь; я вижу, как Васька, на ходу повязывая голову белым платком, выбегает – именно выбегает – на улицу. Что-то выговаривает кошкам, – те неохотно исчезают, а Васька, надев на нос очки, разглядывает что-то в грядке. Рядом с Васькой смешно скачет ворона. Тоже выглядывает, вслед за хозяйкой, что-то в земле.

– Всходят! Всходят мои семена, – торжественно говорит Васька. И сыплет чудными названиями сортов каких-то своих посадок: «Лолло Бионда», «Эскариоль», «Баттерхед»…

Потом, я вижу, бережно берет в руки заварочный пузатый чайничек с нарисованными по бокам оранжевыми аляповатыми розами. И продолжает старую тему:

– А ты говоришь – скучно мне? Как же скучно, когда вот друзей-то сколько со мной осталось? Чайничек мой вот этот, я его, знаешь, как зову? Аввакум. Правда, подходит ему такое имя? И чашечки из того же набора, Марфа и Агаша. У Агаши трещинка внутри, а так близнята они. Было когда-то, не поверишь, шесть чашек, осталось две, ну так, считай, как и я тоже – почти всех своих растеряли, но живы еще и пользу приносят! Дожили мы с вами до весны, ребята.

Это Васька уже к своей посудке обращается. К Аввакуму, Марфе и Агаше с трещинкой.

Наливает мне еще заварки, а потом аккуратно переносит чайник на подоконник, ставит рядом с луковицей Лушкой, поворачивает носиком к окошку.

– Ты посмотри, батюшка Аввакум, посмотри на весенний денек.

Обещание крокусов

Едва сошел снег – и тут – они! Самые первые цветы, крокусы. Нежно-сиреневое озерцо там, где только вчера еще на клумбе лежал тонкой коркой лед. И проснувшийся, вялый еще после зимы шмель радуется крокусам – свидетельству того, что зима наконец закончилась, и наступила весна, и, значит, будет когда-нибудь лето!

Для меня крокусы – это привет от Марины Александровны, моей коллеги. Ее нет на этой земле уже пять лет, что ж, жизненный ход не изменить, все мы когда-нибудь уйдем, дай бог в свой срок. Останется память – и это великое благо. Марина Александровна была хорошим человеком, штучным. А мне оставила о себе на память эти нежные первоцветы. Ей кто-то их подарил на Восьмое марта, принес на работу в горшочке. Крокусы отцвели, и Марина «пристроила» их мне на дачу. Крокусы, которым было тесно в маленьком горшке, выглядели не очень бодро, и я засомневалась: дождутся ли они высадки в клумбу?

– Приживутся! – уверенно сказала Марина Александровна. – Следующей весной тебя порадуют. Еще много раз порадуют.

И действительно: хилые горшечные крокусы умудрились как-то укорениться в земле, а в следующем апреле пробились тугими бутонами. И с каждым годом их все больше – наверное, им у меня понравилось. Крокусы быстро отцветают, но та неделя первых весенних цветов, пожалуй, стоит порой больше, чем целый июль с бушующим разнотравьем.

Самая большая радость – это первая встреча: с бабочкой-лимонницей, с первой, маленькой, но такой сладкой клубничинкой. С этим вот отважным крокусом, сиреневым с темными прожилками, с ярко-желтыми тычинками.

Когда-то давно мой сын, тогда он еще ходил в детский сад, спросил меня как-то:

– Я сегодня увидел четвертого шмеля. А сколько шмелей ты видела в этом году?

Это был, хорошо помню, апрель: шмели только просыпались, отыскивали свой первый нектар в цветках мать-и-мачехи. Я подумала: уже второй месяц весны заканчивается, а я с этой беготней, работой и неотложными делами не видела ни шмелей – ни одного. Ни мать-и-мачехи.

Ну просто рефлексия Паровозика из Ромашково: пропустили первого соловья, первый ландыш…

Каждый март я волнуюсь: вдруг не окажусь на даче в то время, как там расцветут крокусы? Каждый год стремлюсь подгадать открытие дачного сезона с крокусами. Обычно угадываю. Смотрю, как они раскрываются – с каждым днем новые и новые, упрямые, нежные и сильные одновременно. Вижу цветы и вспоминаю Марину, ее тихую улыбку, четкий бисерный почерк – буковка к буковке – и обещание того, что крокусы меня порадуют еще много раз. Живая память.

Бегония по имени Алла

Все мы создаем сад по своему образу и подобию.

У меня, например, все насажено густо, щедро. Я в восторге от своего сада: здесь тюльпаны с нарциссами сменяются фиолетовыми короткими ирисами, эстафету принимают роскошные пионы, похожие на зефир, и, пока они отцветают, роняя бело-розовые лепестки на землю, в права вступают новые гости. Колокольчики-водосбор – синие, белые, малиновые. Клянусь – нигде и никогда я не видела таких жирных водосборов! У нас их называют «больничными колокольчиками»: когда-то в больничном парке соседнего села росли такие, всех цветов и оттенков. Больницу давным-давно закрыли, а название вот – сохранилось, прижилось. И сами эти колокольчики, выкопанные когда-то из больничного парка, размножаются у меня на клумбах и радуются жизни. Они, бедолаги, и не знают, что потом, лишь отойдет их пора, зацветут высокими свечками дельфиниумы и крошечные пасти львиного зева. Потом… Что потом? Ах да – придет пора лилий, умопомрачительных лилий, предмет зависти соседей, источник моей гордости.

А казалось бы, купила на улице, по дороге в издательство, когда-то три луковицы у милой женщины в беретке.

– Берите лилии, восточные лилии. Не пожалеете! – сказала она.

А я взяла, без особой надежды на результат, просто из необъяснимого желания взять в руку эти плоские, странные, теплые даже не взгляд луковицы.

Из луковиц вылупились почти космические существа, похожие на хвост дракона, толстенькие, крепкие, темно-малиновые.

– Валь, что скажешь? – спросила я соседку про торчащие из земли островерхие ростки.

Валька – известный эксперт по всем огородным вопросам.

– Похоже на лилии, но очень крупные! Не знаю даже, бывают ли такие.

Бывают!

Выросли в человеческий рост. Ослепительно-белая, с оранжевыми тычинками. Розовая, самая душистая. Белая с красной окантовкой лепестков – тоже шикарная.

Эх, добрая женщина-продавщица в беретке! Знала б я, что за красоту приобрела за бесценок, – да я у тебя все эти луковицы скупила бы.

А потом еще было дело: мыши поселились в одной из клумб, гадкие, пировали там всю зиму под снегом. По весне не досчиталась белой с оранжевыми тычинками: ее извели мыши полностью. Но вот розовая и белая с окантовкой сохранились и расплодили деток…

Впрочем, хватит о лилиях. Ведь их потом сменят георгины и самые, пожалуй, любимые мои цветы – флоксы.

Флоксы, про вас я готова написать целую оду. Это память о любимой соседке, она когда-то давно уделила мне часть своего огромного белого куста, который светится в темноте фосфорически, будто белый сугроб.

– Марина, что ты в халате все в огороде делаешь ночами? – спросил ее еще один наш сосед.

– Петрович, да ты что? Я и на дачу-то только вчера приехала, – ответила Марина.

Потом догадались: в сумерках светился, сиял белоснежный куст флокса.

А сиреневые флоксы! А темно-малиновые! Неприхотливые прекрасные флоксы, которые так любят золу.

Флоксы, источающие волшебный аромат, флоксы, которые кто-то назвал «ситцевыми».

Действительно – будто пестрый ситец, ткань, такая приятная к телу, простенькая, уютная, домашняя, но при этом благородная донельзя.

Флоксы, любимые цветы моей бабушки. Рядом с вами всегда цветут садовые ромашки и гладиолусы.

Гладиолусы бабушка сажала специально для меня и сестренки Юли. Потому что – к началу учебного года обязательно расцветали эти высокие крепкие стрелки ярко-красного, белого, розового и уникального «черного» цвета.

Я и Юля читали «Черный тюльпан» Дюма-отца и бегали смотреть на «черный гладиолус» – каким будет он?! И он раскрывался, будто волшебная махровая бабочка, но не аспидно-черного, а скорее темно-вишневого цвета.

– Какой же он черный? Он – темно-красный! – хмурили мы бровки.

Бабушка обижалась.

– Ну тогда бархатцев себе на букет берите.

Бархатцы, маленькие пестрые врачи клумб и грядок, дивный шафран, терпкий, лекарственный запах осени! С дачи мы приезжали в город – и здесь, на клумбах возле детского сада, возле школы, встречали вас, маленьких друзей, будто передающих привет оттуда – из беззаботного лета – прямиком в раннюю осень.

Последними зацветают астры. Прекрасные астры, лохматые звезды, которые выдерживают и ранние заморозки, и даже первый снег. Только они – и еще золотые шары, еще одно чудо из семьи астровых, – лишь слегка прогибаются под снежным покровом. А потом, лишь он растает, распрямляются вновь и будто просят: срежь меня для букета. Последнего букета в этом сезоне.

Ну, это я описала, очень конспективно, свой сад.

И многих, конечно, не упомянула. Сирень, в которой живет соловей. Жасмин – белые звездочки. Французскую лаванду, которую обожают пчелы, а моя дочка заваривает в чай. Жемчужную россыпь майских ландышей в тени под кустами сирени. Гортензии, которым надо «кислить» почву.

Подсолнухи – они растут самосевом, их раскидывают птички, клюющие семена на кормушках.

Восточный мак. Его оранжево-красные цветки живут один-два дня, и обязательно в эти сакральные дни бывает сильнейшая гроза с ветром, нещадно прерывающая его цветение.

Ну, хватит. Остановись, говорю я себе. Не покупай новых семян – особенно тех, на которых написано «двулетник». Обязательно на следующий год я забуду, что здесь росла восточная гвоздика или еще эти, как их, синенькие? – ну, неважно как. Просто не надо сеять лишнего.

Воспитать бы и обиходить то, что есть.

Таков мой сад – с излишествами, перебором. Какая хозяйка – таков и сад…

А у Тамарки, соседки, другая эстетика. У нее розы в окружении цветной стружки и лупоглазые садовые гномы улыбаются из самых удаленных уголков сада. Гравиевые дорожки – тоже цветные. Тамарка любит цвет и краски, и чтобы ни одного сорняка не прорвалось на ее территорию!

Ох и плакала я, когда увидела, как Тамарка поступила со старой больной яблонькой мельбой. Мельба росла еще у прежних хозяев – я помню их, смутно. Старик Горохов ходил в лес за грибами, приносил два полиэтиленовых пакета, и мы задыхались от зависти. А потом, приглядевшись, видели, что завидовать-то нечему: все грибы – насквозь червивые.

Горохова же это совершенно не смущало. Его бабка, маленькая, носатая, очень серьезная, лишь счищала кривым лезвием с ножек грибов грязь и иголки, а все остальное просто рубила в суп – с волокнами, червячками, корочками на шляпках.

– Это все белок, – объяснял Горохов.

Я и Юля морщили носы, убегали прочь, возмущенные. Наша бабушка чистила грибы тоненькими пластиночками – лишь ослепительно-чистые, без малейшего изъяна, имели шанс попасть в суп или на сушильную решетку.

Кто ж знал, что Горохов предвосхитит моду на «еду будущего» – насекомых и личинок.

«Это все белок», – услышала я недавно одного гуру полезной кухни. Гуру взбивал блендером горсть то ли личинок, то ли червяков в густой коктейль. Конечно, это был не дед Горохов – того уже лет эдак тридцать нет на этой земле, – но, может быть, какой-то его потомок.