Узник земли Смоленской

Виктория Дудкина

Узник земли Смоленской

ПРЕДИСЛОВИЕ

Мой читатель, я рад приветствовать тебя здесь, на моей исповеди. Я многое повидал за мою долгую жизнь, и порой это было не просто необъяснимо, но и невозможно.

Я с уверенностью могу сказать то, что я вообще смог выжить это для меня больше наказание, кто знает, может всё это было задумано с самого начала, включая то, что я сейчас это пишу.

Я более чем уверен, что Отечественная война 1812 года известна тебе, кем бы ты ни был, мой милый друг. Но так ли ты уверен, что знаешь всю правду?

Можешь ли ты сказать, что история, которую ты прочитал или услышал, пусть не вся, но на 70% отражает суть истории?

А если я скажу тебе, что был участником… и, знаю маленькую тайну небольшого города, сыгравшего важную роль во многих битвах русского народа?

Что ты скажешь тогда? Интересно узнать, а?

Тогда с твоего позволения я начну, но не сразу с конца, нет! Я бы хотел, чтобы ты увидел полную картину всей истории, и начну я, пожалуй, с себя…

1 марта 1792 год г. Нант, в городской больнице, огромном здании с пико образной крышей, бурыми стенами, вымощенными кирпичом, за массивной красной дверью я издал свой первый крик. Тогда на свет и появился Луи Вьер, твой покорный слуга, мой читатель.

Моя мать – Валери, к сожалению годы на этом свете стерли её образ из моей памяти, не выделялась прилежностью и благородством, наоборот, она была резка, остра на язык, постоянно крутила романы с знатными мужчинами. Одному из таких кавалеров и посчастливилось стать мне отцом.

Реми Вьер был зажиточным бароном, его состояние доходило до 10 000 ливров в год, он входил в третью группу баронов по положению.

Внешне он не был особо примечателен, спокойные черты лица, серо-зеленые глаза, миниатюрный нос, плавно переходящий в губы. Реми никогда не позиционировал себя как духовного, религиозного или добродушного человека, имея целое состояние он никогда не подавал нищим, не брезговал пробовать разных женщин, не терпел отказов и всегда искал поводы новой наживы.

Мать рассказывала мне, что еще до моего появления мужчина, которого мне приходится называть отцом, искал способы откупиться и исчезнуть из моей жизни.

И как ты мог уже понять, мой читатель, я в его планы не входил.

До шести лет я был бастардом1. Мать со мной на руках была вынуждена жить в затхлой, сырой и полуразрушенной лачуге, постоянно прося помощи у отца, только так ей удавалось прокормить меня.

Реми не хотел называть меня сыном, до момента, когда мать скончалась от тифа в 1798 году. Мне было 6, отец даровал свою фамилию, но забирать к себе не желал, поэтому он без зазрения совести сразу определил непутевого сынишку на обучение военному делу.

На долгие годы моей обителью стало старое военное училище и интернат, находящийся при нем. Там дети вроде меня проводили все свое свободное время от учебы. Мои сверстники всегда ждали с нетерпением большие праздники, так как всех на эти дни забирали домой родители, я же всегда знал, что меня никто не ждет дома, да и дома то у меня не было.

Благодаря знатной фамилии учителя были ко мне снисходительны, но многие знакомые с моим отцом и знавшие происхождение моей матери позволяли себе бить меня по рукам деревянной указкой, называть грязной кровью и упивались удовольствием от моих обид.

Дети же, видя отношение учителей, повторяли их поступки, они дразнили меня, никто не хотел со мной дружить, за партой я сидел в гордом одиночестве, в том же одиночестве я ходил из школы к дому-интернату.

Юность у любого мальчишки бывает прекрасной только если она подпитана влюбленностью и взаимностью, но к сожалению, ни одна из моих сверстниц не вызывала у меня интереса, да и признаться честно, сам я не вызывал у них приятных чувств.

Конечно, как и любой ребенок, я хотел общения, меня до слез обижало то отстраненное отношение, которое демонстрировали одноклассники, эта жестокость взрослых и образованных людей, которые смели наглость называть себя учителями, а также эти неудавшиеся семейные отношения. Все это отложило большой след на моем взрослении, да и на свей оставшейся жизни в целом.

Я не мог долго держать в себе все те чувства, что они заставляли меня испытывать, со временем научился направлять обиду и гнев в учебу, и чем чаще меня обижали, тем лучше я учился. Теперь уже юный мальчишка с непростой судьбой не бежал к интернату после учебы, а шел в тренировочную, чтобы повторить упражнения ближнего боя, которые нам показывал учитель. Так я закончил училище с отличием, и никто больше не смел сказать мне ни единого плохого слова, по крайней мере в лицо.

И вот я молод, свеж, полон сил и опять неугоден отцу, который на тот момент крутил роман с молоденькой дочерью Луи Николы Даву – полководца войск Наполеона, с которым Реми Вьер уже был в хороших отношениях.

Именно так меня и определили в дивизию Наполеоновской армии под командованием Даву.

Отец говорил, что так и только так я стану настоящим мужчиной, но его слова были ложью, я прекрасно знал, что он просто хочет запрятать меня куда подальше и наслаждаться своей богатой жизнью в одиночку.

К слову девушки на тот момент не вызывали у меня тонких чувств, друзей у меня так и не прибавилось, а семьи у меня как таковой и не было, поэтому я не особо возражал и собрал вещи для переезда в дивизию.

Наступило 11 марта 1812 года, за плечами 20 лет и отец наконец-то может со мной попрощаться.

К усадьбе моего отца приехала большая повозка, запряженная 4-мя лошадьми, меня и ещё несколько ребят из моего города погрузили в повозку и повезли как нам казалось в расположение. Однако никто толком не знал куда именно мы едем. Извозчик был мало разговорчив, рот его открывался только для того, чтобы огласить привал или прием пищи.

Я уезжал без тоски и сожаления, как это бывает, когда расстаешься с любимыми и родными людьми, кошки скребут на душе, и хочется плакать от мысли, что вы может быть никогда и не встретитесь больше.

Нет, я уезжал с воодушевлением, с глубокой надеждой, что там в этом беспощадном и чужом мире мне наконец-то выпадет возможность найти себя, найти свое место, обрести дом, и пусть им будет казарма и армейская койка.

По дороге мы въезжали в города, стоящие у нас на пути, и число человек в повозке постепенно пополнялось.

На одной из остановок к нам присоединилось ещё пять человек, так я познакомился с высоким худощавым парнем, у него были темно-русые кучерявые волосы, зеленые глаза, посаженные у переносицы, растопыренные уши и огромная жизнерадостная улыбка. Смотря на него, сразу хотелось улыбаться, про таких людей обычно говорят: «Радости полон мир для того, кто смотрит на всех без вражды».

В эту секунду я почувствовал какие-то изменения внутри, что-то мне говорило, о том, что этот человек послан мне судьбой.

– Ален Бош! – протяжным голосом представился парень, протягивая мне свою худую руку, его глаза бегали из стороны в сторону, рука немного тряслась, как и голос.

– Луи, Луи Вьер, очень приятно познакомится! – ответил я, немного опешив от резкости фразы, которую он выпалил на выдохе, и пожал ему руку в ответ.

По лицу Алена было видно, что ему страшно, он отчаянно искал друга, с которым можно было разделить эту тоску по дому и тревогу о будущем, и по всей видимости этот выбор, с того самого момента как была протянута рука, выпал на меня.

Но как же он ошибался в том, что его новоиспеченный друг разделял его чувства, во мне бушевали совсем иные. Я желал скорейшего наступления того самого будущего, которое так страшило Алена, но несмотря на это, я с удовольствием принял этот шаг на встречу и сделал свой в ответ.

– Откуда ты, Ален?

– Я из Бреста, а ты?

– Нант.

– Твоя фамилия, она из баронской знати, разве нет? Как ты попал сюда?

Я вздохнул, мне не хотелось ранее никому рассказывать о том откуда я, кто мой отец и вообще, кто я такой, так как сам скорее всего не знал ответа на последний вопрос, да и не хотел снова проживать насмешки, издевательства и унижение, в планах было начать новую, полную друзей и приключений жизнь с чистого листа, где никто не знает моего прошлого.

Кто я? Баронский сын? Ну только если на половину, а вторая половина? В голове витали слова учителей, сказанные тогда в училище: «грязная кровь», «сучий сын», «позор рода Вьер», но разве мог я смыть позор со своего имени? Я прилежно учился, искусно бился, был обходителен, доброжелателен, вежлив, но все равно оставался запятнан с самого рождения.

Несмотря на то, что перед отъездом я строго для себя решил никому и никогда не раскрывать тайны своего происхождения, именно ему, Алену Бошу я захотел открыться, улыбчивому пареньку с огромными оттопыренными ушами, которого знал всего мгновение.

Узнав мою историю, на моё удивление, он не скривился и не стал смеяться, а с сочувствием похлопал меня по плечу, добавив:

– Да, помотало тебя, однако, я и сам не без пятна на душе. Мать вырастила меня одна, отец умер, когда мне было 8, а я вместо благодарности отплатил ей тем, что на городской площади попытался вытащить кошель у знатного человека, за что и был пойман за руку. Меня хотели казнить, но мать собрала все нажитое непосильным трудом, и пришла к этому человеку, падала в ноги, унижалась за меня, пыталась откупиться. Все что у неё получилось это – спасти от казни, но из-за желания наказать, мужчина определил меня в дивизию – он замолчал и опустил голову, а когда поднял её, на лице уже не было этой неуместной улыбки, на глазах блестели бусинки слез, и он продолжил – я даже не смог поблагодарить её и проститься, я ужасный сын.

Оставшуюся часть дня мы проехали молча, я не знал, что ему говорить после открытия душ, а он и не хотел об этом больше говорить.

Так день за днём неслось время в дороге, с Аленом оно переносилось легче, мы болтали обо всём, размышляли о будущем, по-юношески дурачились, и с каждым прожитым днём рука об руку мы понимали, что становимся больше друг для друга, чем попутчики.

Так же по дороге мы успели раззнакомится с остальными ребятами, наибольшее желание вступить в наш «клуб бедовых попутчиков» проявили Роб (сокращенное от Роберт) и Анри.

Роб, так он сам представлялся, имел блондинистые волосы, всегда стригся коротко, близко посаженые глаза были серыми. Он остался сиротой в 3 года, жил и учился в доме милости. Роб считал себя простым парнем, которому посчастливилось попасть на отбор новобранцев в войска, он был счастлив возможности находиться здесь, даже возможно больше, чем я.

Анри же наоборот не горел желанием служить, он рассказывал о себе, как о натуре тонкой, творческой, а в войска его практически принудила идти семья, в отличии от всех нас, семья у него была полная: мать, отец, две сестры и младший брат.

Внешность его была примечательной: темные кучерявые волосы лежали на голове шапкой, лицо имело острый подбородок, большие пухлые губы, вздернутый вверх точеный нос, большие карие, почти черные, глаза, которые украшали густые и длинные ресницы, темные брови средней толщины уменьшали и без того маленькое расстояние лба.

Его отец был предан военному делу, считал его благородным делом, сравнивал с рыцарством, в общем военный фанатик, ему очень хотелось, чтобы сын был гордостью семьи, поэтому и слышать не хотел ни про какое искусство.

Как-то, доедая ужин на привале, между нами состоялся разговор:

– Ребята, вы знаете, а я очень рад, что встретился с вами – вдруг сказал Ален, не скрывая своей ослепительной улыбки.

– Ой, и мы рады, Ален – сказал Роб.

– Твоей жизнерадостности стоит поучиться – подметил Анри – если ты не против я бы хотел тебя нарисовать.

От неожиданности Ален засмущался, стал хватать ртом воздух, пытаясь на лету придумать ответ, после нескольких попыток ответил – Я? Меня никто, никогда не рисовал, если хочешь, то конечно, я буду только рад.

Я лишь улыбнулся, мне были приятны вот такие разговоры за ужином, посиделки у костра, мне запали в душу эти ребята, и я наконец-то стал думать, что у меня появились настоящие друзья, теперь иду по жизни не один.

Ехали мы достаточно долго для перемещения внутри страны.

Спустя 3 дня, мы приехали к месту назначения. Время от времени нам приходилось спать в повозке, спина невыносимо болела, мышцы ныли во всём теле, голова была тяжелая, от этого мы даже не рассматривали город, в который приехали.

За высадкой последовала выдача формы, распределения по койкам, после нам разрешили отдыхать, и мы уснули и проспали всю ночь без задних ног.

Утро у нас выдалось незабываемым, во всех негативных проявлениях этого мира. Начать стоило бы с того, что проснулись мы посреди ночи не по собственной воле, один из новобранцев от невыносимой тянущей тоски по дому проснулся раньше всех, заправил кровать, приоделся во все обмундирование, но ботинки одевать не стал, дабы не издавать лишнего шума, взял их с собой в руку, проскользнул в небольшой коридорчик перед главным выходом на улицу, к тому моменту жандарм, стороживший спящих солдат, провалился в легкую дрему. И парень решился бежать, но не учел того, что сон у жандарма был чуткий, и легкой поступи босых ног о половицы хватило, чтобы развеять сладкий сон.

Именно в тот момент, когда парня схватили, вся дивизия и проснулась, он кричал, надрывая горло про то, что находится здесь не по своей воле, что не хочет на войну, не готов умирать.

К слову, в это мгновение, хоть наша голова, которая только оторвалась от подушки, плохо соображала, мы поняли, что, в отличии от всех нас, именно этот парень знает намного больше.

Ранним утром нас построили вдоль улицы, высоки седобородый жандарм с длинными закрученными усами голосил объявление, ходя перед нашими лицами взад-перед.

– И так, господа новобранцы, император Наполеон со своим войском пересек реку Неман, это означает начало войны с Российской империей. Все новоприбывшие будут верой и правдой служить на благо императора на поле боя, после подготовки, разумеется, нравится вам это или нет, другого пути уже нет. Помните мы несем великую кару, наш император велик и мудр, все вы будете вознаграждены при достижении высшей цели. Все дезертиры и предатели императора будут строго наказаны, в пример тому послужит сегодняшний инцидент.

После всех этих речей, парня вывели на центр площади городка. Его волокли под руки два крепких жандарма, раздетый до ночной сорочки, которая прилипала к его худенькому телу, ноги волочились в след за хозяином, темные кучерявые волосы прилипали к испарине на лбу, на лице были ссадины, разбита бровь и кровила губа, было видно невооруженным глазом, что его истязали.

Я предполагал, что жандармы так удостоверялись не перебежчик ли в наших кругах, парня бросили к стене большого красного здания, он упал лицом вниз, прочертил коленями метр кирпичной кладки, из которой была вымощена площадь, не скрывая боли, парень поднялся на ноги и едким пронзающим взглядом карих глаз посмотрел прямо на меня.

В этот же миг два жандарма подняли ружья и каждый сделал свой залп. Худое бездыханное тело упало на кирпичную кладку, из-под тела стала виднеться лужа крови, она с каждой секундой становилась всё шире и шире, стена, на против которой мгновение назад стоял измученный молодой парень лет двадцати, окрасилась красной крапинкой.

Я даже сейчас отчетливо помню его испуганные глаза, этот взгляд отчаяния перед выстрелом, обращенный ко мне. Молодой парень, впереди его могло ждать немало интересного, новые знакомства, путешествия, любовь, семья. Всё чего он хотел, это просто жить, он просто не хотел воевать, я уверен, тогда все мои товарищи, наблюдавшие бессмысленную гибель, разделяли мои мысли.

Мы ещё не знали друг друга, но каждый понимал, что сегодня или завтра лицо вот этого незнакомца слева, или вот этого справа от тебя может быть последним, что ты увидишь.

Вернувшись в казарму в поникшем расположении духа, наш квартет2 уединился в темном уголке, Ален сидел на подоконнике, я стоял у стены рядом, Анри сидел на спинке армейской кровати напротив нас, а Роб занял положение у входа, контролируя обстановку за пределами нашего собрания.

– Нет, я все понимаю, измена императору и все такое, но, чтобы сразу стрелять? – возмущался Анри.

– Парень был так молод, жаль его – сказал Ален.

– Решения императора обсуждениям не подлежат – с грустью в глазах сказал Роб.

– А с чего ты взял, что так решил сам император? – не выдержал я.

Повисла гробовая тишина, казалось каждый обдумывал случившуюся ситуацию.

– Значит война, но не подготовить они просто не могут, поэтому мы и остановились тут, по моим подсчетам у нас есть месяца 2, может 3 – собравшись с мыслями, я прервал тишину.

– Делать нечего, в конце концов мы знали, что армия – это не дом милосердия, тут не бывает безопасно – ответил Роб.

– Не о таком конечно я мечтал, но с вами, ребята, это будет не так страшно и сложно, я в этом уверен – Ален пытался подбодрить всех нас.

Анри молчал, склонив голову к земле, на реплике Алена он лишь выдавил из себя печальную улыбку.

Так все четверо юных мужчин, объединённых схожим несчастьем, дали клятву друг другу:

– Клянусь не предавать!

– Клянусь всегда быть рядом!

–Клянусь быть надежным другом и товарищем!

– Клянусь всегда помогать и защищать!

С этого момента не было роднее людей, мы были уже не друзьями и не лучшими друзьями, мы были братьями, не по крови, а по духу.

Несмотря на ночную попытку сбежать, нам не стали запрещать слоняться по городу, так как мы ещё пока не солдаты, но уже и не просто граждане моей любимой Франции, нам поставили условия: не попадать в неприятности и возвращаться в расположение до заката солнца. Мы немного пришли в себя от утреннего «представления», и решили с Аленом пройтись по городу. Роб и Анри были не в том настроении и захотели остаться в расположении.

Маленький провинциальный городок, населения примерно 11 тысяч человек, деревянные домики были расположены в плотную друг к другу и стояли по обе стороны улицы, по которой мы шли, административные здания были вымощены из камня и выглядели величественно на фоне первых, чистый и приятный городок, который носил причудливое название – Минск.

Войска полководца Даву вошли в город ещё до нашего прибытия, организовали здесь базу провианта и лазарет для французских солдат. Под эти нужды было решено перестраивать церкви, костёлы и монастыри, в одном из таких зданий по всей видимости теперь временно обитали и мы.

Конечно местному населению такое положение дел не особо было по душе, но разве могли они хоть что-то сделать?

Прогуливаясь по улицам, мы забрели к берегам реки Березины.

Река в этом городе была своенравна. Берега пленили большую часть земли, в водном зеркале отражались домики, деревья и синее бескрайнее небо, от легкого дуновения ветра по водной глади бежала рябь, изредка на поверхности появлялись круги – это плескалась рыба. К берегу и от берега сновали горожане, там местное население стирало белье. Среди женщин и детворы меня привлекла она…

Голубоглазая молодая девушка, фигуристая, её белесые волосы в косе касались пышной груди. Её прекрасное лицо украшала ослепительная улыбка, которая будоражила во мне новые чувства. Когда девушка улыбалась, ее милые щечки открывали миру мягкие ямочки. Слегка вздернутый носик придавал ей шарма, а аккуратные пухлые губы гармонировали с маленьким квадратным подбородком. Движения девушки были кроткими и утонченными, она не ходила, а плыла.

Мы застали её, когда она собирала уже выжатое белье в корзину и собиралась уходить. Я улыбнулся ей, и предложил помочь, но совсем забыл, что говорю для неё на чужом и непонятном языке. Девушка хлопала своими прекрасными глазами, и нервно улыбалась – всё-таки она видит меня захватчиком, а не молодым человеком.

Но я не сдался, немного подумав, прислонил ладонь к своей груди, протянул её в сторону девушки, указывая на корзину, и уже двумя ладонями указал вдоль улицы по направлению девушки, что означало:

– позвольте, я Вас провожу!

Её тревожный взгляд изменился, теперь он выражал интерес, она кивнула и протянула мне корзину. Я, не скрывая радости, взял корзинку, посмотрел на Алена, тот в свою очередь понимающе кивнул, развернулся и пошёл по намеченному маршруту.

Так на языке жестов, украдкой понимая, что говорит она, я познакомился с Софьей Дубицкой, эта девушка была для меня особенной, она сразу запала мне в душу, пусть между нами была помеха в понимании, но мне безумно хотелось проводить с ней как можно больше времени. А она со временем не смотрела на меня с опаской, её забавлял мой французский, Софья всегда так заливисто смеялась, а меня согревал её смех. Упрямыми попытками она старалась научить меня родному ей языку, и я делал успехи.

Спустя месяц я уже понимал, о чем говорят местные, но вот сам говорить умел плохо, путал слова, рода и ударения, но всё-таки говорил.

– Я хотеть сказать тебе, что ты мне очень мил – часто говорил ей я.

Ее прекрасные милые щечки краснели от смущения, она смотрела в пол, а потом кротко поднимала на меня два глаза цвета неба и произносила:

– И ты мне самый милый человек на земле.

Я обожал брать ее маленькую хрупкую ручку в свою, накрывая второй рукой сверху, от нее всегда пахло ландышем и черемухой, а я очень любил крепко сцеплять свои руки на ее спине, изображая объятия, и вдыхал ароматный запах на ее шее.

Мы встречались в нашем секретном месте, между двумя домами за большим забором росла кривая яблоня, один из ее стволов был толстым и изгибался к земле так, что на нем можно было сидеть, это и служило нам лавочкой. Софья могла находить время для меня только когда ходила стирать или на рынок по поручению матери, мы прятались ото всех. Обычно мы были сильно увлечены друг другом и в такие моменты моя Софьюшка вздрагивала, будто просыпаясь ото сна, и говорила:

– Ой, милый мой, совсем утонула в тебе. Матушка же ждет меня.

Говоря это, она быстро целовала меня в щеку, поднимала с земли корзинку с бельем, а когда и с продуктами, улыбалась на прощание и бежала к дому.

К слову на поцелуях я не настаивал и никогда не думал целовать ее сам, мне казалось, что только она имеет права решать, когда настанет тот самый момент прикосновения губ, в основном мальчишка, которого ты читаешь, удостаивался кротким поцелуем в щеку, но и это будоражило меня.

Я боялся каким-либо своим действием опорочить ее честь, не смотря, конечно, на то, что она и так уже тайком встречалась с захватчиком, врагом для ее народа.

Софью же это наоборот не пугало, хотя она понимала, что, узнай это кто-нибудь, ее бы сочли предательницей, она часто повторяла мне:

– Они тебя не знают, как знаю я. Ты никому ещё ничего плохого не сделал, так за что мне тебя врагом называть?

Софья знала о моем прошлом, одна из немногих, она очень жалела меня, лишь только заходил разговор о моей недосемье, как с губ моей возлюбленной срывалось:

– Ох, мой милый Лу, как бы я хотела подарить тебе настоящую семью. Но я так боюсь думать о будущем.

– У нас обязательно все получится, слышишь меня? Не думай о плохом.

– Но ведь тебе скоро уезжать, что же будет потом не известно никому, а если… если – обычно она недоговаривала, так происходило всегда, когда Софья думала о моей смерти или о том, что со мной может произойти что-то страшное, ее личико одолевал страх, в глазах сразу наливались слезы, губы дрожали.

– Ну, милая – я мягко улыбался, прикладывал ладонь к ее лицу и проводил большим пальцем по щеке, убирая маленькие хрусталики слез – разве могу я погибнуть, когда впервые в жизни меня теперь кто-то ждет? Обещаю тебе, что вернусь, а твой лик будет сниться мне ночами и будет напоминать о данном обещании.

Моя голубка успокаивалась, когда я приобнимал ее за миниатюрную талию, она укладывала свою светловолосую голову мне на плечо и тяжело вздыхала, мы могли так стоять долго, но мне все-таки нужно было возвращаться до заката в расположение, а ее бы уже начала искать матушка, поэтому нам приходилось расставаться до следующего дня.

На протяжении всего месяца нас обучали ближнему бою, стрельбе, стратегиям, одним словом – тренировали.

За годы учебы все навыки у меня были отточены до нельзя, а потому мне часто давали больше свободного времени, чем моим товарищам, а после и вовсе обязали следить за порядком в расположении.

Время шло, ребята знали о Софье, и о моих «уроках» белорусскому языку, но настроены были по-разному:

– Я вот не понимаю, если ты ей понравится решил, так уже как-то затянулось ухаживание, а если влюбить вздумал, так ты это брось, братец – говорил Ален – нам ещё месяц, два максимум и будем нагонять дивизию Даву, и в бой, а она тут останется, ты так и себе, и ей душу порвешь!