Петля неверного пути

В палату вошла врач – невысокая, сутуловатая женщина в выцветшем синем халате. Её короткая, практичная стрижка слегка растрепалась, словно она недавно снимала шапочку. На переносице держались большие, круглые очки в тонкой металлической оправе – старомодные, но тщательно протёртые. Они увеличивали её глаза, делая взгляд одновременно утомлённым и необычайно внимательным. Она молча подошла к монитору, щёлкнула кнопкой, изучая бегущие зелёные линии. Её движения были точными, автоматическими – видно, что этот ритуал она совершала много раз. Затем проверила капельницу, поправила регулятор подачи жидкости лёгким движением пальцев. Вся её фигура источала не столько профессионализм, сколько глухое, накопленное годами истощающее изнеможение, но именно оно делало её действия такими безошибочными и бережными.

– Евгений Александрович, – обратилась она, – идите домой. Вам нужно отдохнуть. Татьяна Викторовна стабильна… у нее случился сильнейший гипертонический криз. Фактор стресса колоссальный. Она в бреду повторяла: «Забудет… он забудет про нас…» Что она имела в виду?

Отец поднял голову. Во взгляде читалась не злость на сына, а бесконечная, всепоглощающая боль и растерянность.

– Танюша… поссорилась с Лёшей. Со старшим. Он ушёл. Сказал что-то… очень жестокое. Она пыталась до него дозвониться, но сын не отвечал. Потом схватилась за сердце… – Евгений Александрович снова опустил голову на её руку. – Я на работе был, когда Сашка позвонил. Молодец, не растерялся, во время вызвал скорую… А вот Владик всё время плачет, ищет маму. Бабушка с ним не справляется, а больше некого попросить за ним приглядеть.

Слова отца лишённые упрёка, ударили Лёшу с новой, неожиданной стороны. Владик. Годовалый комочек, который ещё не умел говорить, только смеялся, хватая всех за пальцы. Лёша редко думал о нём всерьёз – просто ещё один голодный рот, источник шума и проблем. Но теперь, сквозь отцовские слова, он с жуткой ясностью увидел: его взрыв, жестокие слова, демонстративный уход – стали землетрясением, разрушивший весь хрупкий мир малыша. Тот, кто кормил, обнимал, чей запах означал безопасность, – исчез. И он, Лёша, нажал на спусковой крючок этого исчезновения. В груди что-то сжалось, стало холодно и пусто. Он представлял бесконечный, неосознанный плач, маленькие руки, тянущиеся в пустоту. Его ядовитые слова, направленные, как он думал, лишь на одного человека, оказались отравой замедленного действия. Они поразили мать, отравили отца, сорвав его с работы, и Сашку, заставив вызывать скорую, и теперь – крошечного, ничего не понимающего брата, чья единственная вина заключалась в зависимости от той, кого Лёша решил ранить. Петля последствий затягивалась туже, и он даже не представлял её истинного размера. Он полагал, что разрушает что-то своё. Оказалось – рушил их общий дом, где самые слабые оказались под самыми тяжёлыми обломками.

– Вот и идите к ребёнку, Татьяне Викторовне вы ничем не поможете. Я за ней просмотрю.

Алексей отшатнулся от двери, словно ударило током. «Забудет про нас». Его слова висели в воздухе, как ядовитый газ. Он не просто нагрубил – запустил механизм, последнее звено, которое было вот здесь, на мониторе, в слабом биении зелёной линии. Слова оказались ножом и он даже не понял, как вонзил.

Виб-виб. Виб-виб. Телефон в кармане снова заходил ходуном. «Мама». Тот же вызов. Он смотрел на экран, на родителей и должен был ответить, крикнуть: «Мама, я здесь! Прости! Я не хотел, чтоб так все вышло! Всё будет хорошо!» Но когда попытался принять вызов, палец прошёл сквозь телефон. Он не мог. Петля времени не позволила. Алексей был лишь наблюдателем в кошмаре, который сам же и создал. Вдруг он заметил деталь. На подоконнике в коридоре, прямо напротив палаты, стоял маленький, плюшевый мишка в забавной футболке. Тот самый мишка, которого год назад он выиграл для Влада на школьной ярмарке. Ярко-розовая футболка уже выцвела, один глаз пришит кое-как. Реальность вплелась в кошмар знакомой, жутковатой нитью. А за окном, в полосе темноты, он увидел силуэт. Тощего бродячего кота, который вечно крутился у их подъезда. Кот сидел, свернувшись калачиком, на каком-то несуществующем карнизе и смотрел на Лёшу пустыми, светящимися глазами. Смотрел как судья. Из репродуктора под потолком зашипело и прозвучало:

– Станция «Слово-нож». Отправление. Следующая станция – «Вечный день свободы».

Поезд стоял прямо за его спиной, двери раскрыты. Алексей бросил последний взгляд на палату, где отец плакал, держа руку матери, и где собственные слова тихо умирали в писке аппаратуры. Он зашагал к вагону. Теперь плечи были согнуты под невидимым грузом, в тысячу раз тяжелее, чем мусорное ведро, которое он не захотел выносить. Алексей сел на холодное сиденье. В кармане, будто насмехаясь, снова завибрировал телефон. Алексей проигнорировал. Он просто сжал голову руками, пытаясь заглушить звон, писк монитора и эхо собственных слов, которые теперь навсегда жили в белом, пахнущем смертью коридоре. Путешествие только начиналось, и каждый предыдущий выбор превращался в станцию, где его ждали и судили.

5 Глава. Станция «Вечный день свободы»

Поезд резко остановился, и Лёшу отбросило к дверям. На этот раз его встретил не шум толпы, а глухой, утробный бас, пробивающийся сквозь стены. Тум-тум-тум-тум. Музыка, знакомая до боли: тот самый трек, который они с Петькой ставили на прошлых выходных, заливая его энергетиком, пивом и сигаретами. Только здесь звук был тяжелее, будто замешали с сажей и битым стеклом.

Двери разъехались с лязгом. Вместо знакомой стерильности вагона и бесконечной платформы «Вечного дня Свободы» его ударил спертый, густой воздух обшарпанной лестничной клетки. Грязные стены, исчерченные потускневшими граффити, кривая металлическая решётка на окне, заляпанная неизвестно чем. И запах – это был настоящий коктейль из едкой уличной мочи, перегара, кислой плесени, въевшейся в штукатурку, и чего-то ещё, гнилостного, от чего сводило скулы.

Дом лучшего друга. Пятый этаж хрущевке. Каждая деталь совпадала до мучительной точности: сколотые перила, трещина на потолке в форме молнии. Но что-то было не так. Воздух висел не просто застоявшийся, а напряжённый, словно сама тишина между этажами чего-то ждала. И этот чужой сладковатый шлейф… Его здесь раньше не было.

Алексей поднял глаза и замер. Над дверью квартиры No 52, красовался старый, облупленный новогодний венок из мишуры. Пластиковые «ягоды» потускнели до грязно-бурого, почти ржавого цвета, а зелёная проволока торчала клочьями, будто пытались оторвать, но бросили. Тот самый. С облезлым красным бантом, который он когда-то поправлял пальцем. Тот, что годами пылился у них в кладовке в картонной коробке с елочными игрушками. Мать всё ворчала: «Выбросить надо эту пыльную дрянь», но так и не решилась, жалко.

По спине Лёши пробежал холодный, липкий пот. Мурашки сжимали кожу, заставляя сердце биться где-то в горле, глухо и часто. Это был не сюрреализм – акт хирургической жестокости. Немытая чашка в раковине чужого дома. Точная, неоспоримая деталь его собственной, скучной, реальной жизни, вколоченная в искажённый подъезд как улика. Здесь всё казалось чужим и неправильным, но этот жалкий клочок мишуры кричал о катастрофе громче любых теней. Он стал маяком, но не ведущим к дому. Он светил ровно в одну точку: ты не просто заблудился. Тебя принесли сюда как вещь.

Дверь в квартиру была приоткрыта. Из щели вырывались басовитые удары музыки, прихватывая с собой волну перегара, прокуренной ткани и чего-то сладковато-приторного, химического – пахло дешёвым порошком и плавящимся пластиком. Лёша толкнул дверь и вошёл.

Открывшаяся картина оказалась до мурашек узнаваемой и чудовищно искажённой. Та самая квартира Петра, доставшаяся от бабки, с убитой стенкой и треснутым экраном телевизора, на котором беззвучно корчились тени. Но привычный хаос клокотал безумием.

Воздух гудел от криков и рвущего внутренности баса. В центре зала, под мигающей лампочкой, сросшаяся в одном ритме толпа тел дёргалась в безудержном танце. Кто-то уже отключился и лежал в углу. Резкий, жжёный запах «травки» плотной пеленой висел над диваном, где несколько фигур, сплетённых в неестественных позах, уже не скрывали ничего – их откровенность стала агрессивной, публичной. Со стороны кухни доносились дикие взрывы хохота: кто-то, свесившись с балкона, поливал пивом невидимых прохожих, а его друзья отсчитывали каждый ударный всплеск брани снизу. Везде валялись бутылки, банки, окурки; липкая лужа расползалась по линолеуму. Это было уже не просто шумное сборище – здесь бушевал разнузданный, ритуал самоуничтожения, и каждый присутствующий казался его одержимым адептом.

Петя развалился на продавленном диване. Не дерзкий заводила с искоркой авантюризма, а Петя-тень. Одутловатая физиономия, кожа сероватая, под глазами – сизые мешки. На шее красовалась свежая царапина, как от драки. Он тупо уставился в пространство, слабо покачивая головой в такт музыке. Рядом, вплотную к нему сидела девушка: вызывающе короткое чёрное платье, сетчатые колготы, тяжёлые ботинки на платформе. Макияж – театральный и готический: фарфорово-белая пудра, подводка, уводящая к вискам, иссиня-чёрная помада. Она напоминала куклу-гота, вытащенную из коробки и небрежно брошенную в этот хлам. Её глаза, такие же бесцветные и стеклянные, как у большинства устремились в никуда. Она не реагировала ни на Лёшу, ни на происходящее вокруг, будто её сознание отключили, оставив лишь оболочку, стилизованную под живого мертвеца.

Вокруг – человек десять. Знакомые лица: кто-то из параллельных классов, кто-то с района. Но все они выглядели на пять-семь лет старше. И не от взросления, а от износа. Выцветшие волосы, потрёпанный вид, одежда с пятнами. Они курили, что-то лениво передавая по кругу самокрутку с непривычным, едким запахом. На столе, заставленном пустыми банками и бутылками, среди крошек чипсов разбросаны разорванные блистеры от каких-то таблеток и свёрнутые в трубочку купюры.

Это была не весёлая, бунтарская тусовка. Сборище. Мёртвый, зацикленный ритуал побега от реальности, который давно перестал приносить удовольствие.

– О, Жданов, заходи! – крикнул заплетающийся голос.

Лёша обернулся. На пороге, прислонившись к косяку, стоял Дима. Когда-то – «Бугай». Гроза двора, крепкий, как дубовый ствол, парень с секции бокса. Его тогдашняя форма вспоминалась чёткими контурами: плечи, налитые упругой силой, перехваченные мощной шеей, точёный пресс под футболкой. Теперь же…

Тело разбухло, расползлось, словно тесто, забытое в тепле. Футболка, некогда обтягивающая мышцы, ныне отчаянно натягивалась на огромный, дряблый живот, торчавший, как мешок с мукой. Лицо заплыло жиром, сгладив скулы, почти скрыв когда-то цепкие, быстрые глаза. Теперь они тонули в подушках плоти, мутные, влажные, с красными прожилками. Волосы, коротко стриженные и жёсткие, превратились в сальные пряди, липнувшие ко лбу. Он протянул руку, и Лёша машинально принял из его пальцев, отдающих липкой сыростью, банку пива. Она была тёплой, почти горячей, и скользкой от чего-то высохшего, оставив на ладони неприятный, сладковатый налёт. Дима рассмеялся, и его живот заколыхался жидкой волной под тканью. – Заскакивай, чего стоим? – пробормотал он, и тембр был уже не командирским рёвом с ринга, а сиплым, захлёбывающимся шёпотом. Он не походил на человека, скорее пародия на собственное прошлое – ходячим памятником тому, как быстро и безжалостно среда обитания перемалывает даже самое крепкое, оставляя лишь вялую, дышащую плоть.

Леша обошёл комнату, пробираясь к Петьке. Его нога зацепилась за что-то на полу. Он наклонился. Среди окурков и мусора лежала маленькая, игрушечная машинка – точная копия той, которую он купил годовалому Владу на день рождения. Ярко-жёлтый экскаватор. Здесь, в этой грязи, он выглядел как кричащий артефакт из другого, чистого мира.

– Петь… – Лёша тронул друга за плечо. Под пальцами тело обвисло, безвольное, как мешок с костями.

Петя повернулся нехотя, с трудом, будто тело налилось свинцом. Его лицо распухло – веки опухли, губы расплылись и влажно блестели. Кожа отливала нездоровой желтизной, прорезанной сеткой лопнувших капилляров. Но больше всего пугали глаза. Они плавали где-то в глубине орбит, мутные невидящие. Зрачки расширились до черноты, почти поглотив радужку. Взгляд скользнул по Лёше, зацепился на секунду и уплыл в сторону – не узнавая, не фокусируясь. – Что здесь происходит? – повторил Лёша, уже чувствуя тошнотворный запах перегара, пота и чего-то химического исходивший от друга.

Петя хмыкнул. Звук родился где-то глубоко в горле, прошёл через хрипы и вырвался наружу влажным, клокочущим бульканьем, словно в лёгких хлюпала не воздух, а сироп. Уголок рта дёрнулся в попытке улыбки, получилась жалкая, идиотская гримаса.

– Всё… супер! Живём, братан. Живём, как хотели. Без предков, без школы, без долгов… – Он сделал глоток из бутылки с какой-то цветной жидкостью. – Свобода, ё-моё – просипел он, и слова сползли в бессвязный шёпот. – Огонь… Ты… чего встал? Танцуй… или… иди на… балкон. Там… весело… – Петя хмыкнул, издав булькающий звук. Рука, тяжелая и неловкая, поднялась и обвилась вокруг плеч девушки, властно притягивая её к себе. Жест был не ласковым, а собственническим, почти демонстративным, будто он показывал трофей. Девушка безвольно поддалась, её голова упала ему на плечо, не меняя каменного выражения лица.

Он был не просто пьян. Его выжигало изнутри адским коктейлем, превратив в дышащую, издающую звуки биомассу. И эта девушка, кукла-гот была таким же продуктом распада – немым, безвольным украшением его личного конца.

– Свобода, – прошептал Алексей, оглядывая гостиную. – Это… помойка.

– Ага, – беззвучно засмеялся Петр – Но наша помойка. Сам выбрал. Помнишь, как мы мечтали? Забить на всё? Ну вот. Забили. – Он ткнул пальцем на стол с «химией». – Это чтобы не думать, как дальше жить. А дальше… ни-че-го. Просто… день. Потом ещё один и ещё. Бесконечный день, братан. Как в песне.

Лёша ещё раз оглядел присутствующих. В них отсутствовала радость. Не было даже злорадства, только апатия, граничащая с растительным существованием. Лёха скользил взглядом по потухшим лицам, и его взгляд зацепился за девушку у стены. Худая, в потрёпанной куртке, трясущимися, почти не слушающимися пальцами зажигала сигарету. Сначала не узнал её. Просто ещё одна потерянная душа. Но, когда она откинула со лба грязные длинные волосы, что-то дрогнуло в памяти. Острые скулы, родинка над губой, которую он когда-то целовал… Ледяной укол пронзил его.

– Кать? – голос Лёши прозвучал над треснутым, сдавленным шёпотом. – Это… И впрямь ты?

Девушка посмотрела на него: замутнённый взор долго скользил по нему, не узнавая. После, будто сквозь густой туман, в них мелькнула искра – не радости, а мучительного, болезненного узнавания. Губы дрогнули, пытаясь сложиться в подобие улыбки, и получилась жалкая гримаса.

– А, Лёх… Ты чего тут? Я… я здесь… просто. Отдыхаю.

«Отдыхаю». Это слово, произнесённое среди вони и безнадёги, прозвучало как самый горький приговор.

– Но… как? – Лёша сделал шаг вперёд, не веря. – Ты же… готовилась к экзаменам. Мечтала на журфак. Помнишь, репетировала, как будешь брать интервью? Говорила, что тебе вручат «ТЭФИ»…

Катя отвела взгляд, глубоко затянулась. Дым выдохнула медленно, будто выпуская последнее призрак той, прежней себя.

– Забила, – просто сказала она, глядя куда-то мимо него. – Ты же сам говорил: «Не парься, Кать. Всё это – буржуйская шелуха. Забей». Ты так убедительно говорил. Я верила. Любила.

И в это мгновение его накрыло воспоминание. Резкое, как удар в солнечное сплетение.

Весенний парк за школой дышал сырой прохладой. Воздух, промокший от недавнего дождя, пах прелой листвой и свежей землёй. Они сбежали с последнего урока. Лёша, чувствуя себя повелителем этой маленькой вселенной, с важным видом достал из рюкзака смятую пачку сигарет и банку пива, ещё хранившую тепло магазинного холодильника.

– На, держи, – протянул он Кате, и голос прозвучал снисходительно-ласково, как у взрослого, предлагающего ребёнку запретную сладость. – Глоточек. Для смелости.

Катя замерла. Её глаза, широкие и ясные, метнулись от банки на него. На щеках вспыхнул румянец, яркий, как майский мак. Она попятилась, к стволу плакучей ивы.

– Лёш! Я не буду…

Он не дал договорить. Мягко, но неотвратимо обвил её плечи руками, притянул ближе, поцеловал в приоткрывшие губы.

– Ну же, Катюха, смелее, – в шёпоте зазвучала опасная, сладкая нота. – Если любишь – надо всё делить. И плохое, и хорошее. Или… мне не доверяешь?

В её взгляде разыгралась целая буря. Страх – острый и холодный – боролся с желанием быть своей, понятой, принятой в его крутом, взрослом мире. А над всем этим царила влюблённость – слепая, щемящая, готовая ради его улыбки переступить через собственный страх. Длилось это мгновение. Потом ресницы дрогнули. Она потянулась к банке, трясущимися пальцами, коснулась его ладони.

Катя отпила. Один маленький, неловкий глоток. Лицо её мгновенно скривилось от горького, непривычного вкуса. Она зажмурилась, губы сжались в тонкую ниточку, по телу пробежала судорога. Она закашлялась – сухо, надрывно, прикрывая рот ладонью.

А он рассмеялся. Звонко, легко, победно. Его рука скользнула с её плеча на затылок, пальцы впутались в мягкие, чуть влажные у висков волосы.

– Молодец, – произнёс он, с неподдельной, почти что собственнической нежностью. – Моя девочка. Вот теперь – своя в доску.

Он гладил её по голове, а она, всё ещё кашляя, смотрела на него сквозь слёзы, выступившие от першения в горле. В этих слезах было не только физическое неудобство. Была горечь первого предательства самой себя – тихого, почти незаметного, но такого важного. А он этого уже не заметил, опьяненный только своей победой.

Алексей не просто предлагал. Он внушал, выстраивал мир, где отказ от мечты был знаком доверия ему, а принятие его яда – доказательством любви. Он не тянул осознанно её на дно, однако убедил, что дно – это и есть настоящая, реальная жизнь, свобода от «буржуйских» глупостей вроде учёбы и амбиций. И она, влюблённая, поверила.

– Я… не хотел… Кать! Я не это имел в виду, – глухо вырвалось у него сейчас, но слова повисли в тяжёлом воздухе пустыми, ничего не значащими звуками.

Катя пожала одним плечом, до конца докуривая сигарету.

– Да какая разница, что ты имел. Всё получилось, как ты говорил. Всё – тлен. Вот и я – тлен. Всё логично.

Она швырнула окурок на мокрый пол и отвернулась, уставившись в стену, окончательно и бесповоротно вычеркнув его из своего пространства. В её позе не было обиды, лишь полная, окончательная капитуляция. Она стала тем, кем он, сам того не понимая, годами убеждал её быть: пустым местом. Живым укором. Картиной, которую нарисовали его собственные слова и поступки.

Лёша отступил, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Только сейчас он начал осознавать, что потянул за собой в пропасть. И эта пропасть обрела плоть, кровь, имя и лицо Кати. Девушки, которая мечтала брать интервью, а теперь не могла даже уверенно зажечь сигарету. Он увидел прямую причинно-следственную связь.

Лёша почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой, тошнотворный ком. Он сделал шаг вперёд.

– Кать, прости, – его голос сорвался, стал низким и надтреснутым. – Я не это имел в виду. Я не хотел, чтоб так… Пошли со мной. Сейчас же. Это место не для тебя.

Он протянул руку, нащупал её холодные, почти неживые пальцы и сжал их. В его ладони её рука лежала безвольно как плеть. Он потянул, пытаясь оторвать её от стены, от клочка заплесневелой реальности, который считала своим «отдыхом».

Катя резко дёрнула руку. Её движение было не злым, а скорее машинальным, как у растения, отстраняющегося от прикосновения.

– Отвали… – прошипела она, не глядя. – Не мешай отдыхать. – Но потом что-то дрогнуло в её замутнённом взгляде. На миг сквозь пелену апатии пробилась та самая, когда-то умная и острая девочка. Она посмотрела на Лёшу, и в глазах мелькнула такая бездонная горечь осознания, что ему стало физически больно. – Уходи, Лёш, – прошептала уже тише, почти с жалостью. – Спасайся сам. Меня… меня уже не спасти. Ты опоздал.

– Нет! – отчаяние придало ему сил. Он обхватил её за плечи, пытаясь развернуть, вырвать из этого плена. – Я тебя заберу! Ты должна…

И тут воздух вокруг сгустился. Давление, исходившее от самых стен, от мерцающих ламп, от самого понятия этой станции, обрушилось на него всей своей тяжестью. Это не был чей-то приказ. Это был закон места, который гласил: добровольно пришедшие не уходят. Катя вскрикнула, коротко, не от боли, а от внезапного внутреннего разрыва. Тело стало невероятно тяжёлым, будто вросшим в пол. Из её груди вырвался не звук, а нечто вроде радиочастотного шума – искажённый голос диктора, наложивший на её собственный:

– Пассажир Екатерина. Прибытие – окончательно. Выход – заблокирован.

Лёшу отбросило. Не силой, а ощущением непреложной истины, с которой нельзя спорить. Он отлетел на шаг, и между ними легла невидимая, но непреодолимая граница. Катя пошатнулась, и пустота в её глазах сомкнулась вновь, окончательно и бесповоротно. Она медленно сползла по стенке, уткнувшись лицом в колени. Больше на него не смотрела, вернулась в свой «отдых». В своё небытие.

Станция не позволила. Она охраняла своих пленников. Лёша стоял, дрожа, смотря на сгорбленную фигуру, которая когда-то смеялась и мечтала о «ТЭФИ». Он опоздал не на минуту – на годы. И плата за его прозрение – это невозможность искупить ту тьму, которую он когда-то сеял. Он мог спасти только себя. И это спасение отдавало в сердце ледяным пеплом.

И тут он увидел на липком от пролитых напитков столике, среди окурков и разорванных пакетов от чипсов, старый потрёпанный томик в картонном переплёте – «Герой нашего времени». Его книга. Та самая, выданная в прошлом году по школьной программе и так никогда не открытая, заброшенная на дальнюю полку. Кто-то использовал её как подставку под стакан: на обложке расплывалось мутное жёлтое кольцо от влаги, углы были замяты. Знак его собственного невежества и забвения, ставший здесь частью декораций упадка.

Виб-виб. Виб-виб.

Звонок в кармане прозвучал как выстрел в этой гнетущей какофонии. Лёша выхватил телефон. «Мама». Он посмотрел на экран, потом на Петю, на комнату – предполагаемый эпицентр его свободы.

– Не парься! Бросай трескотню, – проворчал Бугай. – Кто звонит-то? Предки? Отключи и забудь, как мы все.

Лёша поднял палец, чтобы сбросить вызов, но вдруг замер. Он смотрел на горящий экран с родными буквами, а вокруг него разворачивалось его «свободное» будущее – не жизнь, а медленная, добровольная смерть личности. В том мире не оставалось места ни для младшего брата, нуждающегося в защите, ни для матери, ранимой словом. Даже для бунта нужна была жажда, а эти люди уже ничего не хотели. Они просто существовали в вечном дне свободы, обернувшемся сумерками души.

– Нет, – чётко сказал Лёша. Он не отключил телефон, просто засунул обратно в карман, чувствуя его вибрацию у сердца. – Это не моё.

Он отступил к двери. Петя даже не обратил внимания, что друг уходит. Он уже снова утонул в своих мыслях, точнее, в их отсутствии.

Лёша выбежал на лестничную клетку. Дверь захлопнулась, приглушив музыку. Он стоял, прислонившись к перилам и дышал, как после долгого утопления. Воздух здесь, вонючий и пыльный, казался слаще любого дыма в гостиной.

Внизу, в пролёте между этажами, зашипел и заскрипел динамик:

– Станция «Вечный день свободы». Конечная не для всех. Следующая станция «Призрачный коридор».

Лёша зыркнул на дверь квартиры No52, за которой тлела его возможная будущность. Он сделал шаг – не к отступлению, а к развороту.

Тёмная кабина поглотила его. Пока лифт с тихим скрежетом спускался в шахту, груз осознания навалился всей своей невыносимой тяжестью. Как же это просто – свернуть. Один раз сказать «забей». Один раз протянуть банку пива со словами о доверии. Один раз самому поверить в бессмысленность всего. И поезд уже несётся под уклон, а ты не понимаешь, когда пересёк черту, после которой «просто отдохнуть» становится смыслом. Простота падения оказалась обманчивой и всепоглощающей ловушкой. Она не требовала усилий, только капитуляции.

А назад… Идея билась, как пойманная птица. Назад – это не сесть в поезд. Назад – вытаскивать себя за волосы из трясины, день за днём. Это смотреть в глаза тем, кого толкнул, и видеть в них своё отражение – не героя, а тлю. Чувство вины пожирало его изнутри, острее любого голода. Катя. Её пустой взгляд. Он не просто падал сам – он утянул за собой другого. И теперь, спасая свою шкуру, бросал её там, на дне. Эта мысль жгла сильнее страха за себя.

Двери лифта разъехались, открыв мрак шахты. В нём, словно первобытный зверь в пещере, ждал чёрный, беззвучный состав. Лёша вошёл в вагон. Он ехал уже не как пассажир, а как осуждённый, чей путь вёл к личной гибели.