Приглашение в Тишину

Она резко моргнула, и видение исчезло.

«…так что если захочешь посмотреть настоящие чертежи спиральных лестниц эпохи Воплощённой Гармонии, просто скажи, – закончил Лео, выводя её к знакомому вестибюлю. Он улыбался, и в его глазах не было ни тени той пустоты, что была в глазах Рена. Только живой, ненасытный огонь творчества.

«Спасибо, Лео, – сказала Элис, и её голос прозвучал тише, чем она хотела. – Было приятно».

«Взаимно! Увидимся!» – он помахал ей на прощание и почти побежал по коридору, его силуэт быстро растворился в игре света и тени.

Элис осталась стоять одна в вестибюле, под безмолвным взором каменных птиц на арке. Контраст был оглушительным: ледяная дисциплина Скорби и пламенеющая жажда жизни Лео. Пустота Рена и переполненность профессора Мора знанием, которое он не договаривал.

И она поняла. Её дар – видеть шрамы – был не просто любопытной аномалией. В Сильване он был компасом. И он указывал не на свет, а на те самые пустоты, куда свет когда-то ушёл. На историю, которую академия так старательно переписывала в красках и звуках, замазывая провалы тишины свежими, яркими мазками.

Она посмотрела на свою руку, которой накануне коснулась царапин на двери. Птица в последнем взмахе. Не приветствие. Не украшение.

Предупреждение.

Глава 3: Трактат о ненаписанных симфониях

Библиотека Академии Сильвана называлась «Фолиантом». Это не было метафорой. Здание, в котором она размещалась, с высоты напоминало гигантскую раскрытую книгу: два изогнутых крыла из светлого песчаника, соединённых центральным корешком-башней с часами, циферблат которых был украшен не цифрами, а знаками зодиака и алхимическими символами.

Внутри же это был лес. Лес из историй. Полы были выстланы тёмным дубом, который глухо поскрипывал под ногами. Бесконечные стеллажи из чёрного дерева уходили ввысь, на пять, а то и шесть ярусов, теряясь в полумраке под сводами, расписанными звёздными картами. Между ними вились ажурные чугунные лестницы и мостики. Воздух был густым и священным, пропитанным запахом старой бумаги, кожи переплётов, сухих чернил и чего-то ещё – лёгкой электрической статики, исходящей от самого знания.

Элис стояла в центре главного зала, чувствуя себя песчинкой. Её задание – найти «Трактат о резонансных пустотах» Алгесто – казалось теперь невероятно наивным. Как найти одну иголку в стоге сена, который сам по себе является живым, дышащим организмом?

Она обратилась к библиотекарю – сухопарому мужчине с лицом, похожим на высушенное яблоко, и глазами, увеличинными толстыми линзами очков. Он, не отрываясь от каталога на столе (который сам по себе был сложным механическим устройством с вращающимися цилиндрами и щёлкающими карточками), ткнул костлявым пальцем в сторону восточного крыла.

«Секция мета-теоретической эхомагии. Подраздел «Нулевые и отрицательные резонансы». Алгесто будет под буквой «Альфа», а не «А». И помните, мисс, трактат зачарован. Он не потерпит суеты».

Секция оказалась ещё более уединённой и мрачной. Свет здесь давали не люстры, а стеклянные шары, плавающие у потолка и излучавшие тусклый, голубоватый свет, похожий на лунный. Полки здесь были реже, а книги выглядели иначе. Переплёты не из кожи, а из какого-то серого, шершавого материала, похожего на камень или спрессованный пепел. Замочки на многих были не металлическими, а словно вылепленными из чёрного воска.

«Алгесто. Трактат о резонансных пустотах», – прошептала Элис, скользя пальцами по корешкам. Имена здесь были вытиснены не золотом, а серебром, и светились тускло, как давно погасшие звёзды. И вот он. Небольшой, неприметный фолиант. Переплёт был холодным на ощупь. Восковой замочек поддался при её прикосновении с тихим щелчком, будто вздохнул.

Она устроилась за одним из узких столиков у высокой, узкой витражной стрельчатой окна. Витража здесь не было – окно было закрыто матовым стеклом, рассеивавшим свет. Открыв книгу, Элис ожидала увидеть пожелтевшие страницы с выцветшими чернилами. Но страницы были белыми, идеально чистыми. Лишь когда она наклонилась ближе, текст проявился – не как напечатанные буквы, а как тени, отбрасываемые невидимыми чернилами под определённым углом зрения. Это было сложно читать, требовало полной концентрации.

Алгесто, как выяснилось, был не поэтом, а скорее инженером от магии. Его трактат был сухим, техничным и от этого вдвойне ужасающим. Он описывал «Эхо» не как вдохновение, а как энергию, подчиняющуюся законам сохранения и трансформации. И самым стабильным, самым «энергоёмким» видом этой энергии, по его утверждению, было не Эхо радости или творческого порыва, а Эхо нереализованного потенциала.

«Рассмотрим скрипача-виртуоза, – гласил текст, тени букв дрожали на странице. – Его исполненная симфония оставит яркий, но недолговечный след – вспышку. Прерванная же на самом пике, недопетая нота создаст напряжение. Незавершённый гештальт. Эта потенциальная энергия, энергия «могло бы быть», не рассеивается в мире. Она конденсируется. Становится кристаллом тишины, способным питать структуры века. Скорбь по утраченной возможности – самый чистый катализатор».

Элис читала, и холод проникал всё глубже, сквозь кожу, в кости. Автор бесстрастно рассуждал о «методах индукции контролируемой незавершённости», о «стадиях экстракции паттерна таланта до его материального воплощения», о «оптимальных эмоциональных состояниях субъекта для получения качественного Эхо-кристалла».

Это была инструкция. Инструкция по тому, как сделать из человека батарейку. Как взять его мечту, его гений, его самое светлое и превратить в топливо для вечных фонарей и несокрушимых стен.

Её руки задрожали. Она вспомнила пустоту Рена. «Полная гармонизация». Она вспомнила яркое, тёплое Эхо Лео. И ту едва уловимую тень, нить, что потянулась от него вглубь академии.

Её внутреннее зрение, её проклятый дар, вдруг сработал сам по себе, без её воли. Но на этот раз он обратился не вовне, а на саму книгу. Она откинулась на стуле, и её взгляд расфокусировался.

И она увидела.

Трактат Алгесто не просто содержал информацию. Он и сам был носителем Эхо. Но какого! От него не исходило ни страсти исследователя, ни торжества открытия. От него тянулись тонкие, колючие, серые нити. Нити холодного, расчётливого сожаления. Не эмоционального, а интеллектуального. Сожаления о несовершенстве методов, о потерях энергии в процессе, о неидеальных «субъектах». Это был Эхо палача, сожалеющего, что топор затупился.

И сквозь этот серый туман она увидела шрам. Прямо на открытом развороте. Темнее, чем окружающие тени текста. Формой он напоминал… птичье крыло. То самое. Оно будто проступало из самой глубины бумаги, из её волокон, будто кто-то, читая это много лет назад, в отчаянии вцепился в страницу и оставил отпечаток не пальцев, а самой своей утраченной сущности.

Элис с силой захлопнула книгу. Звук был громким, как выстрел, в благоговейной тишине зала. Несколько студентов на других столах подняли на неё неодобряющие взгляды. Она едва сдерживала дрожь.

«Нашёл пищу для ума, мисс Вейн?»

Она вздрогнула и резко обернулась. Профессор Мор стоял в нескольких шагах, прислонившись к стеллажу. Он держал в руках другой том, но его внимание было всецело приковано к ней. В его взгляде не было укора, лишь любопытство.

«Это… это чудовищно», – выдохнула она, не в силах совладать с эмоциями.

«Честно, – поправил он, делая шаг ближе. Его голос был спокоен. – Алгесто был чудовищно честен. Он не приукрашивал природу вещей. Магия не возникает из ничего, Элис. Красота требует жертвы. Вопрос лишь в её масштабе». Он поставил свою книгу на стол и сел напротив, сложив пальцы домиком. «Вы видите шрамы. Вы видите пустоты. А теперь вы узнали, чем они заполняются. Считайте, что ваш настоящий учебный год начался».

«Вы… вы одобряете это?» – спросила она, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы гнева и ужаса.

«Одобрять или не одобрять закон гравитации бессмысленно, – сказал он. – Его можно принять и использовать. Или разбиться, пытаясь его отрицать. Сильван стоит уже пять веков. Его стены пережили войны, эпидемии, варварские нашествия. Свет в его окнах никогда не гас. Он – оплот знания и красоты в мире, который слишком часто склоняется к хаосу и уродству. И всё это – благодаря дисциплине. Благодаря пониманию цены». Он посмотрел на зажатый в её руках трактат. «Что ценнее: дать одному гению прожить яркую, но короткую жизнь и кануть в Лету, или… аккуратно сберечь его искру, чтобы она вечно согревала тысячи?»

«Вы крадёте у них будущее!» – прошептала она.

«Мы спасаем настоящее от забвения, – мягко парировал он. – И поверьте, не каждого касается эта участь. Только избранных. Только тех, чей талант настолько ярок, что его рассеивание было бы преступлением перед миром. Лео, например».

Имя прозвучало как удар в живот. Элис почувствовала, как кровь отливает от лица.

Мор уловил её реакцию. Лёгкая, почти невидимая улыбка тронула уголки его губ. «О, да. Он – идеальный кандидат. Его дар к архитектуре не просто техничен. Он интуитивен. Он чувствует музыку камня. Такое Эхо, если его правильно… законсервировать, могло бы укрепить фундаменты Сильвана на следующие пятьсот лет. Избавить от необходимости повторять процедуру для десятков других, менее одарённых».

«Вы говорите об этом, как о… благородном деле», – сказала Элис, и её голос звучал чужим.

«Это и есть благородное дело. Трагическое. Тяжёлое. Но благородное. Мы – садовники, Элис. Иногда нужно обрезать самый прекрасный бутон, чтобы спасти всё дерево». Он встал. «Подумайте над этим. И подумайте о том, где бы вы хотели находиться: среди тех, кто платит цену, или среди тех, кто её назначает, стараясь минимизировать страдания. Факультет Скорби – это не место для сентиментальностей. Это место для принятия самых трудных решений. Вы показали, что способны видеть правду. Вопрос в том, хватит ли у вас сил её принять».

Он ушёл, растворившись между стеллажами, оставив её наедине с холодным томом и ещё более холодным осознанием.

Она не помнила, как вышла из библиотеки. Туман сгущался, окутывая академию молочной пеленой, скрадывая острые углы башен, превращая мир в размытую акварель. Она шла, не видя пути, и ноги сами принесли её в тот самый уединённый дворик с заросшим плющом фонтаном.

Рен сидел там. На том же месте. В той же позе. Но сегодня у него на коленях лежал не книга, а небольшой блокнот и кусок угля. Он что-то чертил, механически, бездумно. Элис подошла ближе и замерла. На странице были не чертежи и не картины. Это были ряды безупречных геометрических фигур. Идеальные кубы, сферы, пирамиды. Они были вычерчены с инженерной точностью, но в них не было ни души, ни замысла. Это была гимнастика для пустых рук.

«Вы знали», – тихо сказала Элис. Её голос был хриплым.

Уголь в пальцах Рена замер на мгновение, оставив на бумаге жирную точку. Он медленно поднял голову. Его глаза были по-прежнему пусты. Но сегодня она смотрела глубже. И в этой пустоте она увидела не отсутствие, а след. Как шрам на коже. Как царапину на камне.

«Они взяли у тебя твой дар?» – спросила она, уже не боясь.

Рен отложил уголь. Он взглянул на свои чертежи, потом на свои руки – длинные, тонкие пальцы, идеальные для игры на пианино или виртуозного рисунка. Потом его взгляд вернулся к Элису. Он медленно, почти незаметно кивнул. Один раз.

«Что они взяли?» – прошептала она.

Он наклонился к блокноту, перевернул страницу. Углём, одним стремительным, но обессиленным движением, он нарисовал не фигуру. Он нарисовал ключ. Сложный, витиеватый, старинный ключ от какого-то невероятного механизма. Потом он посмотрел на неё и провёл пальцем по горлу. Чёткий, ясный жест: замолкло.

Его дар был связан с механизмами. С замками. С пониманием того, как всё устроено внутри. И теперь этот дар был выключен. Заперт на ключ, которого у него больше не было.

«Почему ты всё ещё здесь?» – спросила Элис, и в её голосе прозвучала жалость, от которой она тут же возненавидела себя.

Рен пожал плечами – медленный, апатичный жест. Куда идти? Потом он снова взглянул на неё. И в его пустых глазах снова мелькнула та самая искра. На сей раз это было не предупреждение. Это было послание. Он поднял руку и указал. Не на неё. Не на фонтан. А на одно из окон второго этажа, выходящих во дворик. Окно было узким, готическим. За ним угадывался интерьер – полки, стол. Мастерская или кабинет.

Лео. Это было окно одной из общих мастерских факультета «Фундамент». Там, наверное, прямо сейчас, он что-то яростно чертил, строил свои воздушные замки из линий и расчётов, даже не подозревая, что его уже измерили, взвесили и наметили для вечного хранения в качестве энергетического кристалла в фундаменте.

Рен опустил руку. Его послание было ясным: Он следующий.

Внезапно, где-то в глубине академии, пробили часы на библиотечной башне. Глухой, гулкий звук, который нёсся по камням, обрастая эхом. Рен вздрогнул, как от удара током. Его тело напряглось, а глаза, на секунду отразившие что-то живое, снова остекленели. Он поднялся, собрал свой блокнот и уголь и, не глядя на Элис, пошёл прочь, его силуэт быстро растворился в арке, ведущей в тёмный коридор.

Элис осталась одна под нависающими стенами. Туман спускался всё ниже, цепляясь за плющ, холодными пальцами касаясь её лица. Она подняла взгляд на окно мастерской. Там горел свет – тёплый, жёлтый, живой. Внутри двигалась тень. Широкая, размашистая, полная энергии. Лео.

А потом её взгляд упал на каменную облицовку фонтана прямо перед ней. И снова, против её воли, открылось внутреннее зрение.

Она видела не только старый камень. Она видела Эхо. Десятки, сотни слабых следов студентов, которые сидели здесь, мечтали, грустили, влюблялись. Но сквозь эту палитру, как сквозь ветхую ткань, проступали те самые тёмные шрамы. Их было много. Они сходились к этому месту, как линии магнитного поля, и уходили вглубь, под плиты дворика. И все они были в форме тех самых птиц. Птиц, вырезанных из ночи. Птиц в последнем взмахе.

Это было не просто украшение. Это было клеймо. Знак того, что здесь, в этом, казалось бы, мирном уголке, забрали чей-то полёт.

Элис обхватила себя руками, но холод шёл не снаружи. Он поднимался изнутри, из самой сердцевины понимания. Профессор Мор предлагал ей выбор: быть жертвой или палачом. Но глядя на свет в окне Лео, на угасшую пустоту, оставшуюся после Рена, она понимала, что есть и третий путь. Путь, которого нет в трактатах Алгесто.

Путь сопротивления. Тихий, опасный и безумный.

Она повернулась и пошла прочь, оставив дворик и его мрачные тайны позади. Но теперь она знала, что птицы на воротах при её прибытии были не предупреждением для неё. Они были памятником. И она поклялась себе, что Лео не станет ещё одним безмолвным изваянием в этом саду застывших взлётов.

Глава 4: Оранжерея сухих цветов

Неделя после «Великого проекта» Лео прошла в странном, тревожном ритме. Академия не изменилась. Светильники по-прежнему мерцали тёплым светом, фрески двигались, слышалась призрачная музыка в переходах. Но для Элис всё это приобрело оттенок грандиозной, блестящей лжи. Она ходила на занятия, выполняла медитации, училась различать оттенки «Эхо печали» и «Эхо ностальгии». Профессор Мор был внимателен, почти отечески корректен. Он словно ждал, когда её бунт уляжется, сменившись принятием неизбежного.

Лео тоже не исчез. Он был здесь. Ходил на лекции по архитектурной статике, сидел в столовой, улыбался. Именно это и было самым ужасным. Его улыбка. Она стала проще. Шире. Искренней, но лишённой того неугасимого внутреннего огня, что заставлял её сиять по-особенному. Он больше не чертил в воздухе стремительные арки. Не говорил о музыке камня. Его проекты стали технически безупречными, рациональными и… обычными. Он был похож на великолепную копию самого себя, сделанную умелым, но лишённым вдохновения мастером.

Элис избегала его. Встретив взгляд, она видела в его глазах дружелюбное, но слегка отстранённое любопытство, будто он не мог до конца вспомнить, почему они вообще разговаривали. Это была пытка – видеть живого человека, из которого вынули самую суть, оставив лишь приятную, функциональную оболочку.

Её единственной опорой в этом новом, перевёрнутом мире стал Рен. Вернее, не он сам – молчаливая, пустая гора, – а тот редкий, мимолётный проблеск сознания в его глазах. Он стал её тенью. Не преследующей, а сопровождающей. Она замечала его в дальнем конце коридора, когда шла на занятие. Видела, как он сидит в углу библиотеки, листая книгу, не видя текста. Он никогда не подходил первым, но всегда был в зоне досягаемости.

Именно он однажды вечером, когда Элис, не в силах выносить фальшивое веселье в общей гостиной, сбежала в самый дальний зал «Фолианта», подошёл к её столу. Он положил перед ней не книгу, а старую, потёртую географическую карту, нарисованную от руки. Это была карта академии, но не та, что висела в приёмной для новичков. Эта была другой. На ней не было названий залов и факультетов. Здесь были обозначены потоки.

Тонкими, цветными линиями были изображены движения энергии «Эхо». Яркие золотые ручьи струились из мастерских и концертных залов. Холодные серебристые нити тянулись из помещений факультета Скорби. И все они, как реки, впадающие в море, сходились в одно место – в ту самую дальнюю, тёмную башню с зелёным огоньком, которую Элис видела в первую ночь. Башня на карте была помечена не названием, а простым символом: стилизованным, закрытым бутоном.

Рен ткнул пальцем в башню, потом посмотрел на Элис, и в его глазах вспыхнуло прежнее, знакомое по дворику напряжение – смесь страха и решимости. Он поднёс палец к губам, а затем медленно провёл им по горлу. Точно такой же жест, как и тогда. Замолкло. Но на этот раз он указывал на место, где всё «замолкало» навсегда.

«Там Оранжерея», – прошептала Элис, вспоминая страшные догадки. Не сад живых растений, а хранилище срезанных, законсервированных талантов.

Рен кивнул. Затем его взгляд снова потух, и он, забрав карту, растворился между стеллажами, оставив её с бьющимся сердцем и страшным планом, который уже созревал в её голове.

Она не могла спасти Лео. То, что у него забрали, вернуть было нельзя – об этом ясно писалось в трактате Алгесто. Но она могла увидеть. Увидеть и, возможно, понять, как предотвратить это с кем-то ещё. Или хотя бы найти способ рассказать миру.

Подготовка заняла несколько дней. Она изучала карту, выданную Реном, сверяла её с реальными коридорами, искала слепые зоны в расписании патрулей старост (которые, как она теперь понимала, были не просто помощниками, а надзирателями). Она училась направлять свой дар не пассивно, а активно – искать не яркие всплески «Эхо», а те самые «шрамы», пустоты, которые указывали на скрытые двери и заблокированные проходы. Её собственный факультет, Скорбь, невольно давал ей инструменты: медитации для приглушения собственного присутствия, умение различать фоновый «гул» здания от целенаправленных потоков энергии.

Рен помогал молча. Он оставлял в условленном месте – щели за рычащей горгульей в «Крыле Отзвука» – то отмычку странной формы (его бывший дар, вынутый, но не до конца забытый навык), то записку с условным знаком, указывающим на безопасное время. Он был её проводником в мире, который он знал изнутри, будучи его жертвой.

Ночь, выбранная для проникновения, была ночью «Тишины Полной Луны» – раз в месяц, когда все практики, связанные с активным использованием «Эхо», приостанавливались для «перезагрузки резонансных полей». Академия погружалась в особенно глубокую, звенящую тишину. Даже свет в стенах горел приглушённо.

Элис, одетая в тёмное, двигалась по спящим коридорам, как призрак. Её сердце колотилось так громко, что ей казалось, оно разбудит камни. Она использовала свой дар как сонар: посылала тонкий, внутренний импульс и «прислушивалась» к ответу. Шрамы на поверхности реальности вибрировали иначе, чем цельная материя. Они вели её, как тропинка из тёмных меток.

Путь к тёмной башне оказался не через парадные двери, а через лабиринт служебных ходов, вентиляционных шахт и даже один короткий участок, где пришлось проползти по ледяному каменному желобу, оставшемуся, видимо, от древнего русла подземного ручья. Воздух становился всё холоднее и суше, пахнущим не озоном, а стерильной пылью и статическим электричеством.

Наконец, она упёрлась в стену. Гладкую, отполированную, из чёрного базальта. Ни двери, ни щели. Но её дар ясно показывал: прямо здесь был гигантский, вертикальный шрам. Шрам-шов. Он пульсировал слабым, болезненным светом, как незаживающая рана. Элис вспомнила отмычку Рена. Она была не железной, а вырезанной из чёрного дерева, с причудливыми, нетехническими изгибами. Девушка приложила её к центру шрама.

Ничего не произошло. Элис замерла, охваченная паникой. Потом она поняла. Она сконцентрировалась не на физической двери, а на самом шраме. На ощущении пустоты, утраты, боли, которые он излучал. Она позволила своему дару, своей собственной восприимчивости к таким вещам, резонировать с ним.

Деревянная отмычка в её руках вдруг стала тёплой. Тихий щелчок, не звуковой, а ощущаемый всем существом, прокатился по её костям. Чёрная стена перед ней разошлась. Не как дверь, а как завеса, как плёнка на поверхности воды, открывая узкий, тёмный проход. Это был не проём в камне. Это была брешь в самой реальности, удерживаемая на месте сложным заклятием и уходящая в абсолютную тьму.

Элис сделала шаг внутрь. Проход сомкнулся за её спиной беззвучно.

Она оказалась в полной, беспросветной темноте. И в тишине. Но не в благоговейной тишине библиотеки или медитационной залы. Это была тишина вакуума. Тишина после взрыва. Тишина, которая давила на барабанные перепонки, высасывала звук из самой мысли.

И тогда она почувствовала это. Не увидела – ещё не было света. Она почувствовала кожей, волосами, всем своим существом. Плотность. Не физическую, а эмоциональную. Воздух был тяжёл, как сироп, и насыщен до предела. Насыщен тем, что когда-то было страстью, болью, гением, восторгом, отчаянием. Всё это было здесь, собранное, спрессованное, но не живое. Мёртвое. Законсервированное.

Слабый, ядовито-зелёный свет зажёгся где-то в вышине, постепенно усиливаясь. Он не рассеивал тьму, а лишь прорисовывал её контуры. Элис стояла на узком чёрном мостике, который висел в пустоте гигантской, цилиндрической башни. Башня уходила вниз и вверх дальше, чем хватал глаз. А по её стенам, от пола до невидимой кровли, тянулись бесчисленные ячейки. Сотни. Тысячи. Они напоминали пчелиные соты или ниши в колумбарии. И в каждой нише что-то лежало.

Элис, цепляясь за холодные перила мостика, подошла к краю и заглянула в ближайшую ячейку.

Там лежала скрипка. Не целая. Сломанная пополам. Её гриф был изящно переломлен, струны свисали, как растрёпанные нервы. От неё исходило слабое, агонизирующее Эхо – обрывки какой-то невероятно сложной, незавершённой мелодии, смешанные с яростным, юношеским отчаянием.

В следующей нише лежала палитра. Краски на ней не высохли. Они были яркими, сочными, но выглядели застывшими, как лава. Они источали Эхо бешеного творческого порыва, внезапно оборванного, и тяжёлое, густое разочарование.

Далее – исписанная чернилами рукопись, свёрнутая в тугой свиток и перетянутая чёрной лентой. Из неё сочилась тихая, надрывная тоска по ненаписанным главам.

Это была Оранжерея. Но не цветов. Засохших бутонов. Невыплаканных слёз. Недопетых песен.

Элис шла по мостику, и её охватывало всё большее оцепенение. Она видела засохшие кисти, потускневшие театральные маски, скомканные чертежи грандиозных машин, разорванные партитуры, потрескавшиеся блоки мрамора с едва намеченным изваянием внутри. Каждый предмет был саркофагом для таланта. И каждый излучал своё собственное, законсервированное мучение.

И чем ниже она спускалась по спиральному мостику, тем мощнее, тем страшнее становились «экспонаты». Здесь уже лежали не просто инструменты, а части тел. Идеально слепленная из воска рука с изящными, длинными пальцами – рука пианиста. Она лежала на бархатной подушке и пульсировала призрачным эхом виртуозных пассажей. Стеклянный шар, внутри которого плавало и переливалось, как туман, серебристое вещество – видимо, сам «кристалл» изъятого дара к поэзии.

Элис почувствовала, что её тошнит. Она остановилась, опершись о стену, и её взгляд упал на нишу прямо на уровне её глаз. Там, на чёрном шелке, лежал архитектурный циркуль. Не простой. Его ножки были сделаны из тёмного, полированного дерева, а шарнир был инкрустирован крошечными сапфирами, изображавшими созвездие. Циркуль Лео. Тот самый, что всегда торчал у него из кармана.