Шрамы Химеры

Николай Черпак

Шрамы Химеры

Пролог

Человечество не учится на ошибках. Оно просто находит новые способы совершать старые грехи.

Двадцать лет назад небеса разверзлись. Это был не катарсис, не очищающий огонь, а последний, тошный акт самоуничтожения. Люди не просто бомбили города, они травили землю, отравляли воду, заражали саму память о будущем. Ядерные грибы, удушающие облака нервнопаралитических газов, «грязные» бомбы, рассыпавшие по ветру радиоактивную пыль – всё смешалось в одном чудовищном коктейле, который должен был стать последним напитком человечества.

Спасением должно было стать метро. Но первые годы в подземелье были похожи не на спасение, а на погребение заживо. Ад начался не с мутантов, а с людей. С драки за последнюю банку тушёнки, за глоток чистой воды, за место у генератора, дающего тепло. Дни смешались с ночами в одно сплошное, наполненное криками, плачем и выстрелами, время. Они умирали от радиации, которую принесли на одежде, от неизвестных вирусов, от старых болезней, вернувшихся в мир без антибиотиков. Они умирали друг от друга. И самое страшное – они привыкли. Привыкли к тесноте, к вечному страху, к тому, что человек рядом за кусок личинки «царь-белка» перережет тебе глотку.

Прошли годы. Паника сменилась оцепенением, а оцепенение – медленным, ползучим распадом. Метро не стало новым домом. Оно стало гигантским склепом, где цивилизация разлагалась, как неубранный труп. Воздух пропитался запахом ржавчины, грибка и вечного гниения. На смену общему хаосу пришли новые порядки: одни стали бандитами, другие – их жертвами, третьи – фанатиками, начавшими поклоняться тому самому уродству, что породила война. Появились «Шрамы Химеры» – мутации, коверкающие плоть, делая тела людей живым напоминанием о их грехах.

И в этом аду, на станции Царицыно, рос мальчик по имени Алексей.

Его детство было окрашено в цвет ядовитой зелени, что просачивалась сквозь щели в своде. Он не играл в солдатиков – он учился распознавать шепот химической тревоги. Он не слушал сказки на ночь – он засыпал под монотонный гул вентиляции, пытающейся отфильтровать отравленный воздух. Его первая игрушка – гильза от патрона. Его первый рисунок – чёрный туннель с крошечной точкой света вдали.

С двенадцати лет его жизнь свелась к личиночным фермам. Там, в сырых залах, пахнущих сладковатой гнилью, он часами копался в шевелящейся массе, отделяя «здоровых» личинок от больных. Этот труд был не для крепких мышц – он для крепких нервов. Он учил терпению. Молчанию. Смирению перед отвратительной необходимостью. Иногда, в редкие тихие минуты, мать рассказывала ему о другом мире. О синем небе, о настоящем солнце, что греет кожу, а не обжигает её радиацией. Для Алексея это звучало как самая невероятная сказка.

Но даже сказки забываются, когда каждый день – это борьба за талон на воду, за пайку, за право просто проснуться завтра. И всё же, где-то глубоко внутри, в самой сердцевине его существа, жила та искра, которую не смогли потушить ни яды, ни тьма, ни отчаяние. Искра, которой однажды суждено было разгореться в пламя, способное осветить путь из этого вечного подземелья.

Он вырос, но мир вокруг не стал светлее. Царицыно, как и многие другие станции, медленно умирало. Химикаты с поверхности просачивались в грунтовые воды, отравляя последние чистые источники. Стены покрывались ядовитыми плесневыми разводами, которые светились в темноте зловещим зеленоватым светом. Люди начинали кашлять кровью, а их кожа покрывалась странными, похожими на лишайник, пятнами. Мутация стала обыденностью. Одни скрывали свои «шрамы», другие – выставляли напоказ, находя в уродстве извращённую гордость.

Алексей видел, как его соседи, некогда пытавшиеся сохранить подобие порядка, превращались в озлобленных зверей или впадали в апатию, ожидая конца. Он видел, как мать, отдававшая ему свой скудный паек, слабела с каждым днем, и как в ее глазах угасала та самая надежда, которую она когда-то пыталась передать ему. Он работал на ферме до изнеможения, но его труд ничего не менял. Личинки были топливом для доживающих свой век тел, но не пищей для души.

В восемнадцать лет он похоронил мать. Ее тело, как и многие другие, вынесли в заброшенный тоннель – хоронить в земле было негде, да и незачем. В тот день Алексей понял последнюю и главную истину своего мира: метро – не убежище. Это медленный приговор. И единственный способ обжаловать его – выйти на свободу.

С группой Пилигримов, таких же потерянных и отчаявшихся, как он сам, он покинул умирающее Царицыно. Дрезина скрипела, увозя его от руин детства, через бандитские перегоны, мимо застав продажных бойцов Феникса, в сторону Павелецкой, которая слыла оплотом относительного порядка.

Но порядок этот оказался иллюзией. Новая жизнь на новой станции стала лишь новым витком старой каторги. Пост в темном туннеле. Автомат, тяжелым грузом давящий на плечо. Все те же лепешки из «царь-белка», которые он ненавидел всем своим существом. Талон на воду, за который приходилось бороться. И та же серая, бесконечная стена тоски в глазах тех, кто смирился.

Он стал винтиком в механизме, который медленно, но, верно, перемалывал последние остатки человеческого в человеке. И с каждым днем, с каждой сменой в липкой, вонючей тьме, та самая искра внутри него, оставшаяся от материнских сказок, не гасла. Она тлела, питаясь горечью и отчаянием, и ждала своего часа.

Глава 1. Пост №7

Воздух в тоннеле был густым и влажным, словно его можно было резать ножом. Он не просто пах – он имел вкус: вкус старой ржавчины, влажной гнили и едва уловимой, сладковатой химической отдушки, которую фильтры на Павелецкой уже не могли отсеять. Это был «душок». Не запах смерти, а запах чего-то активного, чужого, просачивающегося в их мир. Этот воздух въедался в одежду, в волосы, в легкие, становясь частью самого существа.

Алексей стоял, прислонившись спиной к шершавой, прохладной бетонной колонне. Его автомат, тяжелая и знакомая ноша, висел на плече, дуло направлено в черноту, что начиналась сразу за островком света от его фонаря. Свет был тусклым, бережливым – батареи ценились на вес патронов. Он выхватывал из мрака лишь ближайшие рельсы, уходящие в небытие, да поблескивающие капли конденсата на своде.

Тишина здесь была обманчивой. Она не была пустотой. Она была наполнена звуками: отдаленный, мерный гул вентиляции, похожий на дыхание спящего исполина; редкие, пугающие скрежеты металла где-то вдали; тиканье персонального дозиметра на его груди – ровный, убаюкивающий метроном, отсчитывающий секунды его жизни в этом медленном распаде. Иногда ему казалось, что старый шрам на ребре – память о ферме в Царицыно – пульсирует в такт этому гулу. Будто его собственная плоть настраивалась на частоту агонии Метро.

Его напарник, Васильич, спал, свернувшись на ящиках из-под патронов, посапывая носом. Старый, пропитый, он давно смирился. Его храп был частью звуковой картины этого места, таким же привычным, как и скрип рельсов. На ящике рядом с его головой аккуратно лежали три гильзы 5.45 и одна – довоенная, латунная. «На пенсии свисток сделаю», – бубнил Васильич. «Свистну – все бабы на Павелецкой обернутся». Это маленькое, безумное упрямство было его контрапунктом всему этому угасанию.

Взгляд Алексея скользнул по стене, где чья-то рука когда-то вывела углем: «Добро пожаловать в ад». Ниже висела самодельная иконка, почти стершаяся от времени и прикосновений. Рядом с ней – детский рисунок мелом: уродливый, многоногий мутант, пронзенный копьем. Религия, юмор, страх. Всё, что осталось от человечества, уместилось на этом клочке стены.

Он почувствовал, как по спине медленно ползет мурашка от холода и неподвижности. Его тело привыкло к этой дрожи. Руки, лежащие на цевье автомата, онемели. Он вспомнил, как сегодня утром, вернее, в тот час, что по расписанию считался утром, жевал свою пайку. Прессованная лепешка из мяса личинок была безвкусной, словно мел, и требовала долгого разжевывания. Он чувствовал, как каждый комок медленно проходит по пищеводу, оставляя странное, щелочное послевкусие – то самое, что висело в воздухе. Он представлял себе эти белесые, жирные личинки, шевелящиеся в чанах. Чем они питались? Отходами? Или той самой бурой жижей, что сочилась по стенам в тоннелях у Скорби? Его желудок сжался, но есть надо было. Сила была не в мясе, а в привычке.

Он посмотрел на свой запас. Три рожка. Семь патронов в одном, шесть в другом и ровно тридцать в третьем – неприкосновенный запас. Начальник станции, Капинин, вчера снова говорил об экономии. «Патроны – ваша жизнь, – бубнил он, – а жизнь у вас одна. Не разбрасывайтесь». Алексей провел пальцем по холодному металлу магазина. Сорок три патрона. Против чего? Против тени в темноте? Против шепота, который иногда слышался за поворотом?

Потом его мысли переключились на воду. Талон на неделю был использован два дня назад. Оставалась только фляжка, которую он забыл на тумбочке у койки. Там, в казарме, лежала его фляга, наполненная про запас. Он представил ее прохладу, как бы он сейчас провел ею по лбу, как бы сделал один маленький глоток, просто чтобы смочить пересохшие губы. Но до конца смены оставалось еще три часа. Три часа неподвижности, тикающего дозиметра и храпа Васильича.

Он снова уставился в темноту, пытаясь разглядеть в ней хоть что-то, кроме собственного отражения в луже на рельсах. Где-то там, за поворотом, был мир. Со своими Фениксами, играющими в солдатиков, со Скорбью, поклоняющейся гнили, с бандитами, отбирающими последние крохи. И где-то там, далеко-далеко, на Новокосино, был шанс. Шанс вырваться. Не героем, не искателем приключений – беглецом. Беглецом из этой гигантской, душной могилы.

Он глубоко вдохнул, и грудь пронзила знакомая колющая боль. Воздух. Ему снова захотелось пить. Он потянулся к своей сумке, стоявшей у колонны, нащупал пустую флягу и с досадой отшвырнул ее. Металл звякнул о рельс, и эхо покатилось по тоннелю. Васильич на мгновение перестал храпеть, что-то пробормотал сквозь сон и снова засопел.

Алексей закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти образ матери. Её лицо уже расплывалось, но из темноты всплывало не оно, а звук. Тихий, надтреснутый голос, напевающий старую, довоенную песенку про трамвай. Она пела её всегда, когда в их каморке в Царицыно становилось особенно страшно. В этом пении не было надежды – только упрямое утверждение жизни: «Я ещё здесь». Последний раз он слышал этот голос за день до её смерти. Шепот уже почти не был похож на звук, но мелодия – та самая – угасала вместе с ней. Этот звук был теперь самой большой роскошью, которую он только мог представить.

Он снова открыл глаза. Тьма не изменилась. Тишина не изменилась. Только дозиметр отсчитал еще несколько минут его жизни.

Он провел здесь, на посту №7, ровно сто семьдесят три смены. Не дни – смены, потому что дня тут не существовало. Только вахта. Он мог бы с закрытыми глазами описать каждый сантиметр этого крошечного опорного пункта, эту их с Васильичем клетку. Вот глубокая выбоина в бетоне пола, в которую всегда натекала мутная вода, и он, чтобы не промочить ноги, привык ставить правый сапог чуть в стороне. А вот трещина в стене, похожая на изогнутый кинжал, которая за эти месяцы стала чуть длиннее и шире – Метро медленно, но верно умирало, и эта трещина была его визитной карточкой, его автографом на их тюремной стене.

Напротив, на высоте его плеча, торчал обломок арматуры – кто-то когда-то пытался приспособить его под вешалку. Теперь на нем висела пустая банка из-под тушенки, в которую с потолка с равномерной, доводящей до исступления частотой падала капля. Кап-кап-кап. Он уже научился не слышать этого звука, как не слышал собственного дыхания. Это был просто фон, часть тишины.

Алексей медленно, чтобы не нарушать привычный ритм этого места, опустился на корточки, поставив автомат между колен. Он достал из нагрудного кармана самокрутку – дешевый, вонючий самосад, листья для которого выращивали в гидропонных теплицах Автозаводской. Спичек не было, приходилось пользоваться зажигалкой, высекая скудную искру о кусок напильника. Он прикрыл ладонью тлеющий трут, сделал первую, глубокую затяжку. Едкий дым обжег легкие, знакомым и почти приятным спазмом. В этом мире даже яды становились сомнительным удовольствием.

Дым клубился в луче фонаря, создавая призрачные фигуры. Он смотрел на них и думал. Не о высоком, нет. Он думал о том, что все это бессмысленно. Они стоят здесь, охраняют тоннель. От кого? От таких же, как они, только с другой станции? От голодных одиночек, ищущих пропитание? Они – сторожа у ворот, ведущих из одной камеры в другую, идентичной и такую же беспросветную. Смысл был лишь в том, чтобы отстоять смену, получить паек и лепешку, и прийти снова. Беличье колесо, в котором он бежал, даже не понимая, зачем.

Он потянулся и прикоснулся пальцами к стеклянной колбе лампы, висевшей на низком крюке. От нее исходил слабый, едва ощутимый жар. Он повертел ладонями, грея озябшие, одеревеневшие пальцы. Этот крошечный огонек был единственным источником тепла в радиусе ста метров. Он был их маленьким, рукотворным солнцем в этом подземном царстве тьмы. Жизнь на Посту №7 состояла из таких вот микроскопических ритуалов: согреть руки, сделать затяжку, проследить за очередной каплей, упавшей в банку. Это был ритуал против безумия, против огромного, давящего ничто, что окружало их.

– Ты бы спал, пацан, – сиплый голос Васильича вырвал его из раздумий. Старик не открывал глаз, его лицо, испещренное морщинами и шрамами, было обращено к потолку. – Ничего тут не бывает. Никогда. Все эти посты – для галочки. Чтоб у начальства отчетность была.

Алексей ничего не ответил. Он просто снова затянулся, глядя, как дым растворяется в темноте за пределами их островка света. Васильич был прав. И от этой правоты становилось еще горше. Он был молодым, его жизнь не должна была сводиться к тому, чтобы охранять дыру в никуда, считая патроны и капли воды. Где-то там, наверху, должно было быть небо. Настоящее. И, может быть, звезды.

– Спать потом, – тихо бросил Алексей, сбивая пепел с самокрутки. – А то приснится опять это Царицыно.

Васильич хрипло крякнул, переворачиваясь на другой бок, и его потрескавшиеся губы растянулись в подобие улыбки.

–А что, Царицыно? Там хоть свод не тек, как тут. И личинки, помнится, жирнее были. Чище. А нонче… – Он приподнялся на локте, и в его выцветших глазах исчезла всякая сонливость. – Чувствуется в них, гадах, эта самая скорбная дрянь. Ядром насквозь пропитаны. Кушаем мы, Лёш, самое дерьмо метро, прости господи. И оно нас изнутри красит. В их цвет. Почти как довоенные, бляха-муха!

Это была их старая, почти ритуальная шутка. Но сегодня в словах старика не было смеха. Была усталая, отравленная правда.

– Ты, Лёш, не закисай, – просипел Васильич, возвращая окурок. – Молодой ещё. Вот отстоишь с десяток лет, как я, на постах – тогда и будешь знать, где раки зимуют. А пока – слушай старших, делай, что говорят, и не выёживайся. Вон, Капинин твой, тоже с постов начал. Глядишь, и ты в начальство выбьешься. Будет у тебя и вода, и пайки полные.

Алексей лишь мотнул головой. Он смотрел, как седые щетинистые щеки Васильича втягивают дым, и чувствовал странную, колючую нежность к этому спившемуся, сломленному жизнью человеку. Васильич был для него больше, чем напарник. Он был единственным, кто мог вот так, запросто, сказать ему «не закисай». Единственным, кто делился последним глотком воды, когда у Алексея в прошлом месяце поднялась температура. Он научил его, как ставить палатку в полной темноте, как по звуку определять, далеко ли обвал, и как не сойти с ума от восьми часов неподвижности в кромешной тьме.

– Спасибо, Васильич, – тихо сказал Алексей.

– За что? – удивился старик. – За вонючий самосад? Да ерунда.

Он снова устроился поудобнее, собираясь продолжить свой прерванный сон. Алексей вздохнул, потушил о ботинок окурок и сунул бычок в карман. Экономь всё – учил тот же Васильич. Даже окурки на растопку или на фильтры сгодятся.

И в этот момент, сквозь привычный гул вентиляции и мерное капанье воды, его ухо уловило другой звук.

Не скрежет и не отдаленный грохот. Не предсмертный писк крысы. Это был шелест. Короткий, сухой, будто кто-то провел рукой по шершавой стене тоннеля где-то совсем рядом, за пределами их круга света. Так близко, что мурашки побежали по спине.

Алексей замер, инстинктивно сжимая автомат. Его взгляд встретился с взглядом Васильича. Старик тоже услышал. Его сонное выражение мгновенно сменилось настороженным, почти испуганным. Он медленно, без единого звука, приподнялся на локте, его рука потянулась к своему оружию.

– Крыса? – беззвучно прошептал Алексей, все еще надеясь на простое объяснение.

Васильич, не отрывая глаз от темноты, лишь отрицательно мотнул головой. Он прислушался, его старческие, но еще чуткие уши напряглись.

Шорох повторился. Теперь четче. Казалось, что кто-то или что-то двигается в тридцати, от силы в сорока метрах от них, стараясь делать это бесшумно, но выдавая себя легким скольжением по гравию и бетону.

И этот звук был неестественным. Слишком равномерным. Слишком… осознанным.

Васильич замер, его дыхание стало беззвучным. Он медленно, сантиметр за сантиметром, поднял автомат, прижав приклад к плечу.

– Молчи. Слушай, – просипел он.

Шорох приближался. Теперь это был не просто скользящий звук, а четкие, приглушенные шаги. Не два, не три – целая группа, двигающаяся в идеальной синхронности. И этот звук был слишком профессиональным, чтобы быть бандитами или мутантами.

– Не наши, – скрипящим шепотом произнес Васильич. – И не уроды. Слишком… грамотно.

Из темноты, прямо у границы света, возникла тень. Низкая, приземистая. Затем вторая, третья. Они отделялись от стен тоннеля, словно часть самого бетона, и только теперь, в свете фонаря, можно было разглядеть их странные, пятнистые силуэты. Их камуфляж был идеален – серо-черные разводы, повторяющие текстуру стен, грязи и ржавчины. Ни бликов, ни ровных линий. Только маскировочные костюмы, плотно облегающие тела, и приглушенное тактическое снаряжение.

– Феникс… – с ненавистью выдохнул Васильич, опуская ствол. – Чёртовы падальщики.

Отряд из пяти человек вышел из темноты бесшумно, как призраки. Их движения были отработаны до автоматизма. Двое встали в пол-оборота, прикрывая фланги, один остался сзади. Двое главных направились прямо к посту. Их лица были скрыты масками и приборами ночного видения, но во взглядах, устремленных на Алексея и Васильича, читалась холодная, безразличная профессиональность.

Один из них, видимо командир, жестом показал на их оружие.

–Спокойно, деды. Проверка, – его голос был ровным, без эмоций, словно он сообщал о погоде.

– В два часа ночи? Без предупреждения? – прохрипел Васильич, но автомат опустил.

Командир Феникса медленно, демонстративно оглядел их пост, его взгляд скользнул по ящикам, по банке с капающей водой, по потухшей самокрутке Алексея.

–Привыкли расслабляться? – спросил он, и в его тоне прозвучала легкая насмешка. – Дремать, курить… А тем временем, – он сделал шаг вперед, и Алексей почувствовал, как по спине пробежал холодок, – прямо у вас под носом проходит операция. И вы, «хранители порядка», даже не подозревали. Вы – дыра в нашей обороне. И дыры надо латать. Или ликвидировать.

Он не договорил. Резко развернулся и жестом показал своим людям. Двое бойцов Феникса молча двинулись к боковой служебной нише, которую все считали наглухо заваленной.

–…проходит операция, – закончил командир, не сводя с Алексея ледяного взгляда. – Или мы составляем рапорт о вашей халатности. Со всеми вытекающими для вас… и для вашего начальства. Или… вы признаёте факт провала, и мы ограничиваемся внутренними мерами. Вы получаете выговор, перевод на хозработы. А ваш Капинин… остаётся на своём месте. Целым. Выбирайте.

Из ниши донесся звук сдвигаемого металла. Васильич побледнел, понимая, что их позиция была скомпрометирована, а они даже не знали об этом. Он кивнул, стиснув челюсти. Он выбирал жизнь. Унизительную, но жизнь.

Но Алексей, у которого в ушах вдруг зазвучал надтреснутый материнский голос, выпалил:

–А патруль? Где был ваш патруль, когда здесь… когда мы… – он запнулся, не в силах объяснить тот неестественный шорох.

Васильич, стоявший рядом, резко повернулся к нему, глаза старика расширились от ужаса.

–Лёша, молчи! – просипел он, но было поздно.

Командир Феникса медленно перевёл взгляд на Алексея. Тишина на посту стала звенящей.

–Ты… что-то хочешь предъявить командованию, боец? – его голос прозвучал тихо и смертельно опасно.

Васильич, пытаясь спасти ситуацию, инстинктивно шагнул между Алексеем и командиром, подняв руки в умиротворяющем жесте.

–Товарищ командир, он не то хотел сказать, пацан просто напуган… – его голос дрожал, но в нём слышалась искренняя попытка оградить напарника.

Этот жест стал роковым. Командир Феникса молниеносно среагировал. Он даже не посмотрел на старика, лишь коротко кивнул одному из своих. Сжатая в перчатке рука бойца со всей силой врезалась в живот Васильичу.

– Напарники? – прозвучал ледяной голос командира. – Мятеж?

Прежде чем Алексей успел что-то понять, приклад автомата со всей силой обрушился ему на лицо. Он рухнул на бетон, мир превратился в пульсирующую боль и звон в ушах. Сквозь пелену он видел, как двое бойцов методично, с одинаковыми промежутками, бьют прикладами по согнувшемуся телу Васильича. Раз. Пауза. Раз. Пауза. А в метре от него, другой боец, не меняя выражения, достал тюбик питательной пасты и начал есть, маленькими, равномерными глотками. Его пустой взгляд был прикован к Алексею. Жуёт. Глотает.

– Предатели… – сквозь звон в ушах Алексей слышал голос командира. – Проявляют неподчинение… Готовят мятеж…

Командир достал пистолет. Алексей, превозмогая боль, попытался подняться, но его снова швырнули на пол.

–Нет… – прохрипел он. – Мы ничего…

Выстрел прозвучал коротко и буднично. Васильич дёрнулся и замер. Его стекленеющие глаза смотрели в потолок тоннеля.

Командир перезарядил оружие, его движения были точными и выверенными. Он направил пистолет на Алексея, но спуск дал осечку. Командир холодно посмотрел Алексею прямо в глаза.

–Тебе повезло, пацан. Урок для всех, кто думает о неподчинении, – он окинул взглядом Алексея, всё ещё лежащего в крови. – Выживешь – будешь помнить. Не выживешь… – он не договорил, развернулся и ушёл в темноту вместе со своим отрядом. Боец с тюбиком аккуратно свернул его и положил в карман.

Алексей остался один в звенящей тишине. С разбитым лицом, с кровью, заливающей глаза, и с телом человека, который пытался его защитить. И с пониманием, что в этом мире любая попытка справедливости карается смертью.

––

Смена нашла их спустя два часа. Двое новых бойцов, шедших сонной походкой, замерли в паре метров от поста. Их взгляды скользнули от окровавленного, едва стоящего на ногах Алексея к неподвижному телу Васильича, и оцепенение моментально сменилось животной паникой.

– Тревога! – один из них, молодой пацан, сорвавшимся голосом крикнул в рацию. – На посту семь… труп! Вызов… Вызов медика!

Медик, тощий санитар с пустыми глазами, констатировал смерть Васильича и, бросив на Алексея бинт и пузырёк с дезинфектором, удалился. Потом пришли двое с носилками. Они молча, с привычной бесчувственностью, взгромоздили на них тело Васильича и унесли в темноту, оставив на бетоне лишь тёмное, маслянистое пятно.

––

Кабинет начальника охраны был крошечным, похожим на каменный мешок. Здесь не было ни кожи, ни золотых гильз – только голый бетон, протекающий свод и стол, сколоченный из ящиков для патронов. Капинин не кричал. Он сидел, уставившись в одну точку на столе, и непрерывно, с нажимом, тер её ладонью. Взад-вперёд. Взад-вперёд. Кожа на его пальцах была красной, воспалённой.

Алексей стоял у входа. Разбитое лицо пульсировало болью, но хуже боли была ледяная пустота внутри.

Долгое время в кабинете было тихо. Только шуршало трение ладони по дереву.

–Васильич умер от несчастного случая, – наконец прошептал Капинин, не поднимая глаз. – Поскользнулся. Упал. Ударился виском. Понимаешь?

– Нет, – голос Алексея был плоским, без интонаций.

Капинин наконец посмотрел на него. В его глазах не было гнева, только усталая, животная тревога.

–Они оставили тебя в живых не из милости. Они оставили тебя как сообщение. Мне. Что они видят всё. Что даже осечка – часть плана. Теперь ты моя проблема.

Он снова уставился в стену, его рука бессознательно потянулась к пятну на столе, но он сдержался, сжал кулак.

–Если ты исчезнешь – они решат, что я не справился. Если ты заговоришь – они решат, что я не контролирую свой… зверинец. – Он произнёс это слово без эмоций, как констатацию. – Значит, ты остаёшься. Но не здесь. Ты спускаешься ниже. Туда, где тебя не видно. Уборка. Стоки. Отходы.