Нектар Времени

«Огня, – вспомнила она. – Они боятся живого огня».

Свободной рукой она потянулась к карману халата, где лежала зажигалка и пачка дешевых хозяйственных свечей, которые теперь носила с собой. Но движения ее были слишком медленными, продуманными. Второй «выдохшийся», находившийся левее, вне луча фонаря, рванулся вперед с неестественной, дерганой скоростью.

Вера вскрикнула и отпрянула, задев стул. Фонарик выпал из ее руки, луч метнулся по потолку, ослепляя ее. Холод, острый как бритва, коснулся ее запястья. Не боль, а именно холод – всепоглощающий, высасывающий тепло из самой глубины кости. Она увидела пепельную руку, сжатую вокруг ее руки. Кожа под прикосновением немедленно покрылась мурашками и побелела, будто обмороженная.

Паника, чистая и животная, на секунду затопила ее. А потом включилось что-то другое. Не ярость. Не отвага. Жесткая, материнская ярость, прошитая стальной нитью отчаяния. Не смей. Не смей меня забрать. Ей будет некому помочь.

Она рванула руку на себя, вырвалась, ощутив, как сдирается кожа. Левой рукой, дрожа, она все-таки вытащила зажигалку, чиркнула. Маленькое желтое пламя вспыхнуло.

Эффект был мгновенным. Все три фигуры отпрянули, зашипев, как раскаленное железо в воде. Маслянистый туман вокруг них заколебался. Но они не исчезли. Они отступили на несколько шагов, сгрудились, и их безликие «лица» были обращены теперь к пламени с ненавистью и… голодом. Они боялись его, но он также был для них концентрацией жизни, энергии. Искушением.

Вера, тяжело дыша, подняла фонарик и направила луч прямо в их середину. Затем, не отрывая взгляда, шаг за шагом стала отступать к выходу из кабинета, в коридор. Ей нужно было добраться до главного выхода. Или до печки в подсобке – там можно было разжечь настоящий огонь.

Она вышла в коридор. За спиной почувствовала движение – они плыли за ней, сохраняя дистанцию, но не отпуская. Воздух становился все гуще, дышать было трудно. Сладость сменилась запахом горелой проводки и разложения.

И тут она вспомнила про свисток. Деревянный, теплый свисток Фомы. «Громкий, резкий звук. Хаос для них – яд».

Она сунула фонарик под мышку, зажала свечу и зажигалку в левой руке, а правой поднесла свисток к губам. Она не знала, какой звук он издаст. Она дунула.

Звук был не пронзительным свистом, а низким, гортанным воем, похожим на крик гигантской птицы или скрежет древних деревьев на ветру. Он не просто оглушил – он исказил пространство. Волны видимого звука, похожие на знойный марев, рванули от ее губ. Стеклянные перегородки кабинета задрожали и звонко зазвенели. Бумаги на ближайших столах взметнулись в воздух. А на «выдохшихся» звук подействовал, как серная кислота.

Они затрепетали, их формы начало рвать на клочья, пепельная субстанция брызнула во все стороны, оседая на пол черными, липкими каплями. Они издали звук – не крик, а сухой, щелкающий треск, будто ломаются сотни костей. И отступили. Не поплыли, а буквально рассыпались в пыль у дальних стеллажей, оставив после себя лишь три темных, маслянистых пятна на полу и висящее в воздухе чувство неутоленной ярости.

Вера опустила свисток. Тишина, наступившая после воя, была оглушительной. У нее звенело в ушах. Рука, которой она держала свечу, тряслась так, что пламя прыгало бешеным танцем. Она облокотилась о стену, пытаясь перевести дыхание. Запястье, где коснулась пепельная рука, горело ледяным огнем, кожа была мертвенно-белой, и сквозь нее проступали темные, тонкие линии, как трещины на фарфоре.

Она кое-как добралась до подсобки, заперла дверь на ключ, разожгла в маленькой печурке огонь. Только когда тепло начало растекаться по закоченевшим членам, она позволила себе расплакаться. Тихо, беззвучно, чтобы не выдать себя, если что-то еще осталось снаружи.

Через час, когда дрожь немного утихла, она позвонила Фоме. Рассказала, сбиваясь и путаясь. Он молчал в трубку, а потом прохрипел:

– Окрепли, твари. Чуют, что пир близко. И к тебе уже не как к сторожа, а как к приманке потянуло. Поманила ты их своей кровью. Вернее, временем в ней. – Он тяжело вздохнул. – Больше одной тебе нельзя. Забирай дочь и приезжай ко мне. Сейчас.

– Но архив…

– Архив уже не твой, Аркадьевна. Он – их столовая. И теперь они знают вкус твой. Поехали.

Вера собрала самые необходимые вещи в сумку, включая папку с пластинками и ненавистный флакон. Перед уходом она зашла в свой кабинет. Все было перевернуто. Но книга Лаврентия лежала на столе нетронутой. Рядом с ней лежал новый предмет. Не письмо. Маленькая, изящная песочница из темного дерева. Внутри нее – не песок, а черный, мелкий порошок, похожий на тот, что остался от «выдохшихся». И в этот порошок была воткнута тонкая серебряная стрелка, как в компас.

Стрелка не дрожала. Она была неподвижно направлена на северо-восток. Туда, где находилась ее квартира. Туда, где была Алиса.

Это был не выпад. Это была демонстрация точности прицела.

Вера схватила песочницу, чтобы швырнуть ее об стену, но остановилась. Вместо этого она сунула ее в сумку. Оружие врага тоже может быть уликой. Или ключом.

Дорога до сторожки прошла в оцепенении. Алиса, увидев ее бледное лицо и почерневшее запястье, ничего не спросила. Просто обняла ее, и Вера почувствовала, как сквозь куртку дочери исходит слабое, тревожное тепло – ее дар отзывался на материнский ужас.

Фома встретил их на пороге, кивком указав на железный таз с тлеющими углями у порога – «для очистки». Внутри было тесно, но безопасно. Он молча осмотрел руку Веры, намазал кашицей из каких-то трав и завернул в тряпку. Прикосновение было болезненным, но ледяной холод внутри начал отступать.