Рина-Риночка

Александра Казакова

Рина-Риночка

В городе Сочи тёмные ночи. В моём родном городе. Тёмные потому, что солнце глубоко погружается. Это в Москве ночи летом синие из-за высокой широты, солнце погружается неглубоко, полночь в сумерках. Там ещё заря длинная-длинная, я с непривычки не могла дождаться восхода и заката. Длинные сумерки – здорово, а у нас солнце садится быстро. Самый длинный день, а после восьми уже темнеет. Это в Москве и в десять гулять можно. Зимой наоборот? Подумаешь, стемнеет на полчаса позже. Главное, что зимы у нас нет. Осень может быть и осенью. Зато детские стихи про Новый год, где сугробы и метель, Снегурочка – всё мимо. Классики в Питере книжки сочиняли, где у них было время в сумерках подумать о красоте зари; наша заря – как торопливая экскурсия, школьная обязаловка или родительский внутренний долг, который хотелось побыстрее оплатить. Петербург, Москва, Архангельск, Мурманск – сколько культуры дали высокие широты!

Русские живут там, где никто не живёт. Крупные полярные города – почти все наши. Канада – все города облепили южную границу на уровне Краснодара, Аляска – зря её продали, русские скорее бы там жили. Южное полушарие так вообще: небольшой кусок Южной Америки, неблагоприятный для жизни из-за буйного климата, самый юг – зеркально от Москвы. Самая низкая среднегодовая температура – у нас. Помню, тогда, как раз в Москве, швейцарец ломано поинтересовался: "Какая погода в России"? И не сразу понял, что не так с его вопросом. Чем выше широта, тем её меньше, ведь параллель короче. Тропиков и субтропиков в мире куда больше, чем белых ночей.

И всё-таки я не хочу переезжать на север. Хотя бы из-за нашего долгого лета. С мая до октября купаться можно. Я живу у моря, поэтому так люблю дойти до моря и плавать в тёплой и даже не очень тёплой воде. Так я становлюсь очень лёгкой, ухожу от детского мелководья глубже, и ныряю, словно лечу в космосе, в тишине межпланетной, меня не касается ни ветер, ни береговая суета. И в эти моменты, несмотря на дату в календаре, у меня лето – чудное время, когда не надо ходить в школу. А Новый год – что ж, и дождливый Новый год по-своему прекрасен. Понимаю, москвичи жалуются на такую погоду потому, что у них в норме должен быть снег, а тут такой облом. Новый год – хоть полярный, хоть тропический – тоже моё любимое время, когда не надо ходить в школу.

Помню ту поездку в Москву к маминым друзьям, мне тогда было пять. Это были как раз самые длинные дни, приехали мы девятнадцатого июня. Я вошла в комнату первой. Вижу: пёстрая кошка лежит на диване и лапой нажимает на кнопки пульта. Экран голубой, и она по нему то пытается переключить канал, то гоняет туда-сюда громкость. Я говорю: "Не давайте кошкам пульт, а то такое навключают"! Тогда все долго смеялись. Что ж, телевизора нет – это даже хорошо, не помешает нам побольше погулять, ведь не смотреть же его мы приехали. Отдых с дороги никому особо не понадобился, уже через час мы отправились гулять.

Всё-таки Москва – это север. Это самая северная агломерация в мире. Какие же здесь тени длинные! Что, в восемь ещё не темнеет? А солнце когда сядет? Что ж оно так медленно погружается? Вечером холодает. Уже десять, а ещё светло! А звёзды появились ближе к одиннадцати, такие бледные и маленькие. Заря перемещалась по небу к северу, потом из точки севера стала подниматься, солнце шло под горизонтом с запада на восток. Синяя ночь так и не почернела. Край долгих вечеров и долгих закатов, где осень уже в конце августа, а весна – в середине апреля. И растения там другие, много елей и берёз.

И в том же году незадолго до Нового года мы поехали в Мурманск. Жизнь словно архивировалась, словно проходила ускоренным курсом. Никогда я так тепло не одевалась, взяли на время. Мы ехали в зиму, и, хоть меня заверили, что там не намного холоднее, чем в Москве, из-за тёплого течения, я-то в Москве была только летом, поэтому почему-то боялась. Слова "полярный круг" и "полярная ночь" звучали зловеще. Мы ехали из юга в север: папа решил посмотреть сменяемость зон, а мама всё время ворчала, что долго. Папа был прав: сама поездка тоже получилась увлекательной.

Можно было собираться в любой части вагона с другими детьми, мы тихо играли. И, конечно, не забывали смотреть в окно, где разыгрывалось нечто невероятное. Уезжали мы дождливым утром. И дальше шёл дождь с ветром. В этот день стемнело раньше. А уже следующим утром пошёл снег. Вот и настоящая зима, русская – судят-то по Москве, а не южным территориям. Дальше на север сугробы росли. Вечером подъезжали к Москве, за окном почернело уже после четырёх. Свирь – это уже за Питером. Папа сказал, что уже за границей белых ночей, но зимой это не видно. Там небо стало ясным, постепенно на пути к этой станции небо очистилось. Нет, здесь оно не такое, как у меня дома. Голубые тени, деревья в снегу, ветер сдувает белые шапки, и снег искрится. День догорал очень медленно. Уже было шесть, но горизонт ещё ясно угадывался. Обратно это не посмотришь, мы полетим на самолёте: родители пошли на компромисс. Помню, ещё задолго до поездки мама хотела в купе, а папа считал, что я заскучаю. Папа обращал моё внимание на красоту за окном, а мама говорила что-то про деньги.

Я думала, что полярная ночь – это сплошная непрерывная ночь. В шесть часов, когда мы приехали, мне так казалось, я думала, что так и будет темно всё время. Небо было ясное-ясное. Папа указал на Полярную звезду и сказал, что она как солнце, только наоборот: чем ближе к Северному полюсу, тем выше. К половине восьмого на востоко-юге стало светлеть. Что это? Почему ночь сегодня отменяется?

– Так полярная ночь – это просто когда солнце не всходит минимум один день, – улыбнулся папа.

– А почему светлеет?

– Понимаешь, солнце на одном месте движется всегда по одной окружности. Просто к лету она поднимается. Поэтому и здесь солнце к полудню поднимется, просто не до горизонта. Но довольно близко к нему, будет светло, как на восходе или закате.

– Рассвет вместе с закатом?

– Можно и так сказать. Сумерки сливаются в полдень.

– Летом в полночь белые ночи, а это чёрные дни? И сумерки здесь будут ещё дольше, ведь путь солнца длиннее. На севере даже светлее, чем на юге, ведь сумерек в итоге больше.

– Умная ты, Риночка.

Для папы я так и была любимой дочерью. Заря за окном перемещалась, ведь солнце шло не только вверх, но и к югу. Почти в девять небо стало синим, как в ту московскую полночь, можно было примерно догадаться, где солнце, по самому светлому участку зелёного неба. Из угловой комнаты с окнами на юг и восток было легко следить за этим. Ещё в квартире было окно на север, где хорошо было в полярный день или белую ночь. Разговоры были интересные, я и не заметила, как в половине одиннадцатого выключили свет и стали собираться на улицу. Мне, южанке, был непривычен мороз.

По улице ходили люди, такие же, как мы. Суббота, выходной, все ловят короткое светлое время. Ровно одиннадцать. Поздоровались с соседями. "Не побоялись ведь пять детей родить", – сказала мама, когда мы уже прошли. Не побоялись, а побоялись бы – и что, аборт, а ребёнку – небытие? И не увидели бы они этот прекрасный город. Если в полярную ночь здесь так хорошо, то в полярный день ещё лучше. Если бояться родить, то и людей не будет. Никто не будет гулять по улице, работать на работе. Вот бы никто и никогда не боялся!

– Уже двенадцать. Полдень.

– Риночка, солнце будет выше всего чуть позже, без пятнадцати час.

Тени здесь не такие, как в Сочи. Только сейчас они, бледно-серые, обрели внятные очертания. Снег скрипел под ногами, днём совсем не потеплело и было двадцать пять ниже нуля. Непривычно ощущать, что сейчас не утро, а уже двенадцать. Фонари выключены, и кажется, что вот-вот взойдёт солнце. Ни одного облачка, ничто не мешает. Хотя здесь бывает и хмуро, как рассказывали, тогда темнеет раньше, как у нас перед хмурым закатом, только здесь хоть снег отражает.

Но солнце не всходит, а начинает снова темнеть, к двум часам уже ощутимо. Снова зажгли свет, сделав сумерки темнее. Да, даже при ясном дне сумерки – всё равно не то, что даже самый хмурый световой день, освещённость меньше. Даже в три часа догорал дневной свет.

Новый год здесь весёлый. Пушистый снег не лепится, зато падает красивее, чем наши дожди с ветром. Так про этот снег мы учим стихи в саду. На площади ёлка, везде огни. Время одно, московское. 2005 год наступил. Стрелка часов долго не могла оторваться от двенадцати, и было ноль часов, ноль минут и ноль секунд нового года. Для тех, кого не побоялись родить.

Рина Чаушеску – строка в документах. Как мне завидовали обладатели длинных имён и фамилий, когда надо было что-либо заполнять. "Чаушеску Рина" – в школьном журнале писали полностью. Кто представлялся при взгляде на эту строку? Среднестатистическая девочка, которая учится на четвёрки, пятёрки и, возможно, тройки, не опаздывает на уроки или слегка опаздывает, может немного прогулять сама или за компанию, отношения с одноклассниками тёплые, как в советских фильмах, или просто ровные. За сухими строчками имени и фамилии не прочтёшь человека.

Лена из благополучной семьи, а я… ну, как сказать? Хотя мы родные сёстры. "Ребёнок должен быть желанным" – по этому завету родилась она. Мама ведь вышла замуж по привороту, отчаявшись во всех остальных средствах. Ничего он не замечал: ни причёски и туфель на последние деньги, ни с трудом заученных французских слов (любил он этот язык). А ведь кто ему нравился? Таня, которая подъезды мыла, у которой одно платье на все случаи жизни. Мама злилась, возмущалась. А тогда, на закате Советского Союза, дыру на месте смысла жизни начала заполнять всякая ересь. И мама решила использовать последнее средство. И наконец парень, открыто говоривший, что у него другие планы, стал ходить с ней на свидания, как на работу, чувствовал, что обязан, именно как-то обязан это делать. Бежал не за удовольствием, а чтобы снять ломку. Досиживал на скамейке, как на ужасно скучном уроке, где так же нельзя спать. Мечтал об отмене встречи и в то же время чуть не плакал, когда это случалось. Со стороны насмотревшиеся западных фильмов воспринимали это как особо страстную и оттого настоящую любовь. Но маме было стыдно раскрывать секрет, ведь тогда бы подумали, что любят не её. И хорошо, что так: иначе сколько было бы жертв, наученных ей.

Должен влюбиться, а теперь должен жениться. Она не потаскуха, не тунеядка, манеры хорошие. Надо встроить в свою жизнь жену, как деталь в машину. Машина же не говорит, что деталь не нравится. Но эта деталь забивалась с трудом, явно не соответствуя, папа, как пьяный механик, перепутавший, со злостью забивал, несмотря на хруст, забивал, не понимая, что же его заставляет это делать. Дома ему было скучно, он как порядочный мужчина задерживался именно на работе, а не "на работе" в переносном смысле. Вроде всё есть, но почему так тоскливо, почему чего-то не хватает? Знакомые не могли понять, говорили, что с жиру бесится. Папе хотелось настоящих проблем: хоть бы заболел, премии лишили, да хоть бы машина сломалась. Тогда хоть общество примет, что у человека есть причина переживать.

А мамины аппетиты росли. Она тоже скучала. Папа был мягкий, не хотел идти по головам, карьерно расти. Скучно это ему было. Мама начала кивать на своих богато выглядящих ровесниц, упрекать. Но даже не особо умный человек понимает, что долбёжка никого не мотивирует, тем более сломать себя, стать кем-то другим. И тут родилась Лена. Папа изо всех сил отделял ни в чём не виноватую дочку от жены. Тут уже нельзя было избегать дома. Он нашёл другой выход: усиленно нянчиться с ребёнком, попытаться полюбить. Один наматывал круги с коляской, потом сидел на скамейке у детской площадки. Жизнь была словно не своя, он словно ждал, когда выйдет срок, а какой срок – неизвестно. Из Лены делал настоящую принцессу: дочка ведь останется, даже если создать новую семью.

А тогда только-только на наше пространство хлынули уже замусоленные на Западе методички "Как сделать из ребёнка гения". И мама ударилась в новое развлечение. Бросила работу, накупила пособий, и началось. Папа стал больше времени проводить на работе, в отпуск идти не хотел и занял его сплошными подработками. Родители жили дома как соседи: папа в телевизоре, мама в карточках. Придумывали себе занятие, как заключённые, чтобы скоротать срок совместной жизни. "Пять лет брака, до серебряной свадьбы ещё двадцать осталось" – мамина фраза звучала так, словно им дали максимальный срок перед вышкой.

Лена послушно всё выполняла, желая понравиться. Маму постоянно грызли сомнения в правильности того поступка, ведь не было желанного счастья, а так гениальный ребёнок был дополнительным аргументом в самообмане. Все вокруг завидуют? Маме льстило, но ведь зачем радоваться чужой агрессии? Завидуют-то всегда со злостью и при этом мечтают сделать объекту отнюдь не добро. В школе одни пятёрки, прыгнула на класс вперёд. Жизнь шла. Родители соблюдали золотое правило: при ребёнке не ругаться. Замолкали сразу же, как Лена открывала дверь в комнату.

Мама получила в руки смертный приговор для меня. Второй ребёнок не входил в её планы. Лена тогда была уже в пятом классе. Папа в тот день поехал в командировку, никто не мог помешать. Но что-то щёлкнуло в голове у доброго порядочного мужчины, словно кто-то его вёл. Он, рискуя опоздать, поймал такси с вокзала. Красный свет, тогда светофоры были без отсчёта секунд, визг тормозов, крики пешеходов. Приехал в больницу и умолял оставить ребёнка. Репутация хорошего отца для старшей дочери перевесила, и мама передумала расчленять меня щипцами. Папа так же успел обратно, заплатил много денег водителю и смог вскочить в предпоследний вагон тронувшегося поезда. Но всю командировку переживал, выживу ли я.

Моё детство до почти семи лет было счастливым. Таких же способностей я не проявила, зато с удовольствием ходила в садик. Не любила болеть: ведь вечером был любимый папа, а на больничных со мной сидела мама, теряя в зарплате и вызывая недовольство начальника. Да, были и неприятности, но то время было белой полосой в моей жизни.

Я никогда не забуду тот день. Погода тогда как нарочно была прекрасной, словно в последний раз. Мама отвела меня в ту субботу к соседке, и мы долго-долго гуляли. Вечером я пришла домой, где родители пытались создать видимость мира в семье, как школьники, которых заставили играть в самодеятельности.

– Ты зачем его убила? Это мой ребёнок!

– Я могу решать, рожать мне или нет! Одну уже выпросил!

– И что, плохая дочь?

– Плохая! Нежеланный ребёнок всегда плохой.

– Это человек вообще-то! Я не могу с тобой жить дальше.

Я не спешила заходить, ведь было очень интересно.

– Я просто сделала аборт, имею право. Репродуктивную свободу.

– Все репродуктивные права почему-то направлены только на то, чтобы детей было меньше.

Мама не отвечала. Вскоре они вышли.

Тогда мне было шесть, Лене – восемнадцать. Тогда я видела, как папа плакал, а ночью долго не могла уснуть. С того дня всё переменилось. Водка стала новой гостьей каждого вечера. Студентка Лена, которая, казалось бы, должна стать взрослой и серьёзной, начала меня дома подкалывать. Возьмёт мою вещь, вытянет руку высоко и смеётся. Прячет, убирает высоко. Возьмёт мою тетрадь и говорит: "А это я в три года проходила"! Дома стало неуютно.

Карточные вечера. Карты не банковские, не скидочные и не географические. Четыре масти, сизый дым и водка. Карты у меня, как и у многих других, ассоциировались с криминалом. Все эти фразы про шестёрку и туза пошли именно оттуда. Мне говорили, что это для развития ума. Но я видела развитие в чтении чего-то интересного, а если игры – то какие-нибудь умные, настольные. А какой смысл перекладывать тридцать шесть бумажек при зависимости победы только от того, что тебе выпало? Хоть целыми днями эту муть перекладывай – ничего в голове не прибавится. А ещё развитие – это умные разговоры. Умные, а не бесконечные обсуждения, у кого сумочка дороже и какая у нас власть плохая. Толку от этого перемалывания?

Когда вечером являлись новые гости, даже шторы задёргивали и включали свет при том, что было светло. От этого было как-то жутковато, словно мы из света уходили во тьму, противопоставляя солнцу жёлтую лампу. Им не надо было беспокоиться, как меня убрать: я сама не хотела быть в искусственной темноте, как в казино, сама не хотела слушать их навязшие в зубах пьяные речи. Наши совместные вечера, прогулки ушли в прошлое, словно их и не было никогда, вечером я была чужая и лишняя. Я за неделю так по вечерам книгу прочитала, толстую, между прочим. А у них куда уходят эти часы? В пятницу и субботу посиделки уходили далеко за полночь, иногда я просыпалась утром, а они ещё пьяно тянули песни в полном или неполном составе. А потом отсыпались часов до четырёх. Вот и нет выходных! От меня тогда и отмахивались, как от мухи. Лены дома не было, разъезжала по практикам.

Первый класс. За что, за что одиннадцать лет дали? Обычно дети хотят в первый класс, мечтают стать отличниками, но тут меня мучило какое-то нехорошее предчувствие. Солнечный жаркий день, линейка, добрые слова, огромный букет – но что-то было не то. Тогда ещё рассказывали о Беслане, но я чувствовала, что не террористы меня так испугали. Мне выпала честь дать первый звонок, но это виделось каким-то водоразделом, последним аккордом. После знакомства начались будни. Палочки, крючочки, азбука, цифры. Но школа – это не только учёба. Фая Булина сама мечтала звонить в колокольчик, поэтому неприкрыто завидовала.

От Егора почему-то пахнет табаком. Неужели курит? Да не, в первом классе так не бывает, наверняка с кем-то рядом постоял. Здесь все были новые, никто не был знаком по детскому саду. И все матерятся. Не круто это, не круто! В стенах этого класса мне предстоит провести четыре года.

После второго урока пошли в столовую.

– Жирдяйка, ты всё съешь? – голос Булиной отвлёк меня.

– Как её только взяли в колокольчик звонить? – возмутился Егор.

Они ещё вспоминают про этот колокольчик? Ну было и было. Это не вся жизнь.

– Слышь ты, булка, слабо тебе хлеб кинуть?

– Настя, а почему ты булочка?

– Что? – Настя не была готова к такому.

– Ну, булочка – это кто всё ест и дорожит едой.

– Вещи надо беречь, еду – особенно.

– Не кидай ничего, лучше мне отдай! – чуть не закричала я Фае.

Егор качает стол, корчит рожи. Ну почему нельзя поесть спокойно?

Я задержалась из-за них. Что? Настю бьют? А она чем виновата?

– Булочка, съешь всё в столовой! Будешь жирной, в дверь не пролезешь.

Я посмотрела: если кто и похож на булочку, то это противная Фая, лицо вредное, булочное. Когда зашли в класс по звонку, Киры Даниловны ещё не было. Фая провозгласила:

– Поднимите руки, кому не нравится Настя.

Я не стала.

– Ещё одна попытка, – Булка смотрела мне в глаза.

Я опять не стала. Мы с Настей сели вместе. Я не могла её бросить. На перемене Фая сказала, что я теперь испачкалась и никогда не буду принята в класс. Что ж. Зачем мне дружба с Егором и Фаей?

– Сами разбирайтесь, – этими двумя словами учительницы было сказано всё.

Потом:

– Можно я сегодня без обеда? – умоляюще спросил Егор.

– Вчера так было, ну и простоял твой обед.

Что за ненависть к обедам? Чем виноват вкусный суп, картошка с котлетой, компот? Зачем футболяют мандарины, разбивают яблоки об асфальт? Прекрасный сладкий чай выливают в помойку! Да, объедки достанутся животным, нетронутое заберут работники столовой. Но почему дети так не ценят еду? Я не могла на это смотреть. Ведь для них же старались, готовили, столько этапов прошло, чтобы Фая или Егор съели. Но Фая отказывается, гордо мотая головой. Сосиски, сырки.… Не хочешь – отдай тому, кто хочет. Но нет: словно платили налог помойке, немножко, но не доедят.

Меня и Настю начали травить. Язвительные замечания, портфели в мусорке или просто спрятаны, пинки под зад, испачкать одежду. Каждый день как война, где нет шанса победить. Я любила уроки, где всё хоть немного затихало, и не любила все паузы, заминки.

Лена уехала в Польшу учиться. Я была дома по сути единственным ребёнком. Ненавистные вечера тоже сошли на нет после вызова скорой помощи одному из "друзей". Тогда была угроза жизни, и строго-настрого врачи запретили пить. Жареный петух клюнул – все испугались. Хорошо, хоть так. Это была середина октября, лето заканчивалось. Скоро наступят такие долгожданные каникулы!

Только тогда дошло дело до меня. И мои, и Настины родители пришли на разговор с учительницей. Но всё было понятно, увы, сразу.

– Буллинг – это школа жизни. На прочность проверяют, каждый должен это пройти.

– Каждый? А чему хорошему учит травля?

– Соответствовать коллективу, противостоять трудностям. Если много людей тебя не принимает, вряд ли что-то не так с ними, надо на себя оборотиться.

– Но как один человек может справиться с множеством? Только в мультиках один богатырь всех раскидывает.

– Зачем обязательно драться? Можно просто восхититься обидчиками, посмотреть на их сильные стороны. У детей всё естественно, это мы, взрослые – политкорректность, вслух не говорим.… Травят? Займись спортом, приоденься, поменяй причёску.

– Начни пить, курить.

– Это тут при чём?

– О том, что можно стать жертвой за положительные качества, а избежать – через подчинение отрицательным. Вряд ли детей травят за неучастие в благотворительности.

– Ну, покурят, ну выпьют баночку пива. Это социализация.

– А вы знаете, что это незаконно?

– Ой, я вас умоляю. Кто сейчас законы соблюдает? Это же не убийство.

– Но общая политика непротивления зверью может и до убийства довести.

– Ну-у-у.… Сколько убийств вообще произошло в школе? Мало. Не надувайте проблему.

– А самоубийства подростков?

– Ой, я вас умоляю. У нас в школе ни одной такой смерти. Это гормоны играют, группы всякие, стрелялки.

Короче, разговор кончился ничем. Издевательства – норма жизни, жертва сама виновата, это готовит к жизни и всё такое. Но ещё больше я удивилась, увидев Настю в школе на следующий день.

– Мама сказала, что жалеет, но "ты же плохо учишься, надо будет дома за тобой следить, у нас денег нет, поэтому всё-таки надо ходить в школу, ничего, потерпишь, терпение – добродетель".

– Ладно, мои родители, но у тебя… так?

– Да. А ведь все в классе знают, что моя мама приходила.

– Да, дела.

Дальше события первого класса совершенно стёрлись из памяти, словно сразу переключили на первые в моей жизни летние каникулы. Я отдыхала. Но в этом году никуда не ехали. Дома начались скандалы, родители обвиняли друг друга в разрушенной судьбе. Семья выглядела насильно склеенной, в каждом взаимодействии чувствовалась искусственность. Не стерпелось, не слюбилось, первоначальная борьба желаний папы – своих и внушения приворотом – никуда не исчезла. Он вспоминал первую любовь, снится ему большая семья, а ещё маленькая девочка, у которой почему-то нет имени. Мама чувствовала, что двадцать лет прошли зря.