Право на верность

Александра Казакова

Право на верность

Противно запищал будильник. Как всегда. Лия встала, конечно, ругаясь. Натянула, конечно, неудобную одежду, закинула в рот еду и стала на своём лице рисовать образец из глянца. А потом пошла на остановку, чтобы идти, конечно, на нелюбимую работу. Вороны испражнялись звуком, и от них шли белые осадки в виде помёта. Это были единственные птицы города. Их крик был не песней, не разговором, даже не призывом партнёра для размножения, а именно руганью. Впрочем, под стать жителям города. В городе тоже бесконечно ругались: дома, на работе, на улице… В общем, человек человеку волк. Все друг от друга ждут агрессии, все близкие лишь номинально, по документам или для понтов.

Автобусы ходят очень редко, утренний рейс единственный, вечером чуть больше. Здесь все люди ненавидят работать, поэтому не завели никакие производства. Их-то надо обслуживать всерьёз, а не как в офисах. Зато когда шёл слух, что кто-то пропадал, разводили руками: «Что ж, денег нет». Впрочем, эта фраза служила оправданием в любой ситуации. Почему ненавидят друг друга? Денег нет. Почему изменяют? Денег нет. Почему плетут интриги на работе вместо работы? За такую зарплату стыдно работать. Все выглядят дорого-богато, но все нищие.

Это только первый день недели. Неделя опять пролетит, и в седьмой день, единственный выходной, будет расхламление и шопинг. Опять! В прошлый раз седьмой день ушёл на чтение модных журналов. А что ещё читать? Или на тусовку опять плестись. Лия после развода, когда психологи не могли ей помочь, пыталась найти ответ на кружке философии, но запутывалась только сильнее. Там говорили противоположное, а потом сообщали, что и то, и то – правда. Было ощущение, что даже земля качается под ногами. Впрочем, никто и не скрывал: «Философия вечно беременна и никогда не может родить». Впрочем, не могло родить ни одно саморазвитие, по тем дополнительным занятиям нельзя было потом работать.

Места в автобусе только стоячие. Никто о них не заботится. Упал кто-то – что ж, выживает сильнейший. Лия стояла у двери, на неё сыпались осколки. Ветер занёс в дыру грязный пакет с улицы, коих много там валялось. Каждое утро встречает горожан чёрно-грязной тьмой. Свет появляется ровно в девять, практически мгновенно, можно сверять часы. Небо становится равномерно серым, как заливка в чертеже очередного бесполезного отчёта на работе. И так держится до пяти часов вечера, в пять мгновенно темнеет. И так всегда. Каждый день и целый год одинаковая погода и одна длина светового дня. Температура воздуха – всегда плюс пять, осадков нет. На деревьях серые листья.

Рабочий день опять прошёл как полчаса. Пустая суета, какая была тут издавна. После такой же бессмысленной учёбы, на какую родители отвалили кучу денег, ведь здесь человек имеет право на оплату родителями высшего образования. Весь день кажется, что серые стены офиса раздавят тебя. Какая-то статичность, воздух стоит на месте, да ещё и окна завешены тонкими занавесками. Одинаковые тоненькие голоса, ужасные узкие юбки и шпильки, тонкие колготки, их хватает на неделю. Все перестают меняться в пятнадцать лет, а вес держат диетами. О, диеты и неудобство хоть официального дресс-кода, хоть праздничного, хоть даже дома – любимые темы для разговора.

Зловещий хрип донёсся до Лии. Это заядлый курильщик старался подавить мучительный кашель. Хорошо, что не Хронофаг. Хронофаг – это хищные часы, которые высасывают жизнь из человека. Они здесь живут уже лет пятьдесят, если не больше. Человек, к которому они присосутся, теряет память по кускам, становится пустым и апатичным. Плывут они в воздухе с пешеходной скоростью, но не убежишь – догонят. Плывут плавно, где-то на уровне второго этажа, ищут жертву. В них жертва видит даты будущих несчастий. Вместо тиканья – тот самый хрип. И к жертве от часов протягивается луч тьмы. Лия видела, как это бывает. Однажды, ещё в бесполезные студенческие годы, время пустого кайфа, к ней прилипла тоненькая струйка, после чего Лия напрочь забыла что-то очень хорошее из детства.

Вечер, как всегда, не принёс никакого утешения. Снова по телевизору шло то же самое. Мозг глотал и выплёвывал. После такого «отдыха» и традиционной очень долгой подготовки ко сну, которая начинается, как придёшь домой, чёрный провал. И утро, которое любить невозможно. Новый день обещал быть таким же. А что изменится? Кто-то говорил, что раньше было по-другому. Но сейчас двадцать первый век. И серый цвет – стильный, а все должны быть стильными. Прогресс торжествует, тоска внутри каждый день – так зарабатывать надо больше, оставаться после рабочего дня до десяти – одиннадцати, как другие, писать ещё много отчётов.

Рабочие мусоросжигательного завода несли очередные урны, куда свалили пепел умерших. Да-да, тела людей тут мусор, а человек – лишь потомок обезьяны. Умер – забыли. Нет, и всё. Сжигали всех вместе. Урна – мусорное ведро такое, в которое сваливают и переносят. Умер – забрали – сожгли – пепел на свалку.

– Рыжего долго жгли. Длинный, зараза.

– А, тот, со шрамом на щеке? Из соседнего квартала.

– Он, он! На улице нашли утром. Помер бы дома – пока не завоняет, один жил.

– А у него не было мизинца на левой руке? – быстро влезла в разговор Лия.

– Да откуда ж я помню? У нас не ведётся такая статистика. Да и зачем?

Бесполезно было объяснять мусорщикам, что именно так выглядел её бывший муж. Её Макс. Всё-всё сошлось. В утиль тела поступают без имени, а в полиции по закону всё равно ничего не скажут, она ведь ему никто. Лия в этот день опоздала на автобус и шла в кромешной тьме по своему кварталу. Забыть не получалось. Переключиться – всё остальное казалось не стоящим внимания. Право, что за фиксация? Это бывший, чужой человек. Почему о нём так хочется думать? В голову никто не залезет. Но почему Лия такая неадаптивная? Она же молодая, а молодые должны быть гибкими. Это даже не смерть близкого! Это не ближе соседа, а соседей здесь никто не знает.

Новый день принёс старые мысли. Не забылось. Почему-то захотелось увидеть его мёртвым. Увидеть, как он умирал. Лия не стала смотреть телевизор перед выходом. Всё равно ничего нового не покажут, очередная комбинация того же самого. Неожиданно вдруг расхотелось вообще когда-либо видеть эти шоу, потому что нового там не будет никогда. Почему? Потому что. Так оно устроено, оказывается. Жила, значит, спокойно, а тут вдруг такое… Это не престиж, не мода, не деньги – так почему должно быть интересно? Надо забыть. Это же бывший! Развелась – значит, человек не нужен. Разошлись, как в море корабли. Отношения – не контракт, а пока вместе хорошо. Значит, плохо было, неинтересно, захотелось прогресса, новой жизни.

Психологи говорят: «Никогда не вините себя. Если вы что-то сделали, о чём сейчас жалеете, на тот момент вы поступили правильно». А Лия никак не могла теперь себя в этом убедить. Она могла не разводиться. Она тогда ошиблась, ей показалось… То время всплыло в памяти с удивительной точностью, не только часы, но и даже минуты. Уж сколько раз твердили, что человеческий организм в целом устарел, потому и хранит в памяти ненужное, как с трудом худеет, хотя сейчас еды в изобилии и надо быть худым. Лия закрывала глаза и рисовала себе с максимальной чёткостью все подробности их последних дней. Она тогда сама захотела сделать их последними.

Лия подала на развод два с небольшим года назад. Незадолго до этого был год в браке. Последнее счастливое утро, первое на неделе. Хотя мысли о разводе родились ещё раньше. Тогда, когда Лия заметила, что вечера стали какие-то привычные, что ли. Не кружится голова больше. Идеальная пара – это когда увлечения общие, когда хочется одного и того же одновременно, когда острое чувство непрерывно, огромное включение… Это всё было и куда-то делось. Макс похож на деда, не хочет учить языки. Лия тогда решила, что скучает в браке. Макс не хотел разводиться. А в Сером Городе желание разводящегося – закон. Считается, что его свобода превыше всего.

В долгожданный выходной Лия пришла туда, где жил Макс. Теперь это уже совсем чужая квартира. Как будто и не было ничего. Лия смогла увидеть интерьер, пока её не вытолкала за дверь новая хозяйка: «Кыш отсюда! Никого больше тут нет». Ей хуже, чем Лии, удавалось соответствовать модным стандартам, поэтому она была килограмм на десять тяжелее и сильно пихалась. Лия шла по улице, где по серому асфальту вдоль серых стен летал серый мусор. Ничего, ничего не осталось от любимого! Вещи, которые забрала, выбросила при новогоднем расхламлении. Надо же начинать новую жизнь. Но почему в эту реальность так рвётся старая?

Так прошла неделя, потом вторая. Ничего не изменилось, ничего не забылось. Странное дело – не хотелось забывать! А такое выглядит нормально только у вдов. «Ну почему я не вдова»?! – на всю улицу закричала Лия. И тишина. Толпа ей не ответила. Не ответила на громкий крик. А может, вот так Макс кричал, умирая, задыхался – и всем так же было всё равно? Здесь же всем на всех плевать, у всех личное пространство. Ну, раз вдовам разрешается помнить, надо стать вдовой. Он же умер, а она помнит. Конечно. Разведённая хочет забыть, а вдова хочет помнить.

В центр оформления документов добраться было нелегко. Мало их было, люди редко-редко что-то оформляли. Да и пришлось взять выходной за свой счёт. Сломанный автобус полз на первой передаче, словно нехотя вышел на работу в первый день недели. Сейчас, скоро Лия станет не бывшей, а женой навсегда. Он же умер. Это когда дети, с бывшим приходится общаться. А Лия задолго до брака заработала бесплодие. Инфекции, аутоиммунный сбой – и всё. А говорили, свободная любовь – для здоровья… Эх, хоть бы ребёнок был. На кого он был бы похож? Наконец, очередь подошла, и Лия сказала, что хочет поменять семейное положение с разведённой на вдову.

Вдовы здесь – огромная редкость. Это означало, что мужчина не дожил до развода, может, умер на стадии эйфории, может, не успели довести дело до конца. Да и зачем жениться? Это считалось рудиментом. Поэтому современный столоначальник решил, что это просто причуда, чтобы не как у всех.

– А в честь чего такой тренд?

– Нет такого тренда. Это я сама хочу. Потому, что люблю.

– Никогда такого никто не слышал. Я не сплю? В любом случае это невозможно, потому что на момент смерти вы были в разводе. Вдова – это когда муж умер в браке. Так что нет.

Закон суров, но он закон. Отвергла любимого при жизни – в аду покаяния нет. Слишком поздно. Лия теперь могла ответить на вопрос, над которым смеялись: «Что значит штамп в паспорте»? Значит, значит, теперь это Лия точно знала. То, что ей никогда не приходило в голову. Между детьми и родителями в Сером Городе были только отношения проекта и обслуги. Ребёнок должен прийти по заказу, а родители – удовлетворить все его потребности. Так гласила официально принятая идеология детоцентризма. Родителей как людей Лия не знала, она видела лишь прыгающих вокруг неё в костюме белочки. Как тут можно пережить потерю? Друзья? Скорее столкнутые ситуацией молекулы. Никто никому ничего не должен, вот и всё.