Ты и я

Ол Нау

Ты и я

Глава 1. Под серым небом

Англия.1952 год.

Над провинциальным городком висело глубокое серое небо – такое будто оно опустилось ближе к земле, чтобы внимательнее разглядеть всё, что творится внизу. Воздух содержал в себе влажность недавнего дождя: она оседала на рукавах, холодила щёки, делала дорожную пыль темнее. Вдоль улицы тянулся белый бетонный забор – ровный, высокий, около двух метров. Он выглядел сурово и молчаливо, как граница, которую не переходят без причины. На его фоне всё человеческое – особенно детское и подростковое – казалось ещё более уязвимым и заметным.

Земля под ногами была коричневой, тяжёлой от воды. На ней лежала листва – жухлая, коричневая и жёлтая. Тропинка рядом с дорогой выглядела темнее, чем обычно, и блестела от сырости. Вдалеке время от времени слышался шум редких автомобилей: они проходили по двухполосной мокрой дороге, оставляя за собой тонкий шорох шин по влажному асфальту.

Именно здесь разворачивалось действие.

Высокий худощавый подросток, лет шестнадцати, с обросшими кучерявыми коричневыми волосами, стоял, нависая над тем, кто был младше. У него было вытянутое лицо, крупные черты – особенно нос и густые брови, отчего выражение казалось ещё резче, ещё увереннее в собственной правоте. На нём была коричневая куртка, чёрные штаны; на ногах – чёрные кроссовки с белой отделкой, которые контрастировали с мокрой землёй и прилипшими к ней листьями.

Он поставил ногу на спину мальчишке лет двенадцати, лежавшему плашмя на животе. Тот был в чёрной кожаной куртке на вырост – плечи чуть шире, рукава будто просили ещё один год, чтобы сесть как следует. Чёрные штаны и чёрные ботинки дополняли его вид – аккуратный, собранный несмотря на то, что сейчас он был прижат к земле. У него была короткая, аккуратная стрижка тёмных волос; лицо, хоть со и следами грязи, сохраняло напряжённую решимость.

Он пытался отползти, сгибая руки и опираясь на локти, стараясь стряхнуть чужую ногу, вывернуться, выскользнуть из-под тяжести. Его дыхание было сбивчивым, в горле стояла горечь, но голос прозвучал ясно – упрямо, почти с презрением к самой ситуации:

– Нет у меня денег отстань от меня.

Сверху старший будто наслаждался тем, что может творить что вздумается безнаказанно. Его голос резал влажный воздух, а пальцы – длинные, сухие – ткнули в лежащего так, словно тот был обязанным подчиниться.

– Как нет денег? А кто только вчера говорил, что купил велосипед, а теперь утверждаешь, что нет денег. Это у меня должен быть такай велосипед. У меня! А не у тебя, – тыкал он пальцем в лежащего на земле кричащего, пытающегося высвободится юношу. Ты мне должен деньги отдавать! Это я должен катался на велосипеде, а ты дурака валяешь.

И он сильнее нажал ногой – не просто удерживая, а придавливая, подталкивая, словно проверяя, как далеко может зайти. Мальчишка на земле кряхтел, пытаясь вывернуться, и от усилия его слова выходили с натугой, но не становились слабее – наоборот, в них росла непокорность.

– Нету у меня денег и не будет никогда для тебя,– кряхтел и пытался высвободиться 12-летний подросток на земле,– Никогда ты от меня ни монетки не получишь, слышишь?

Высокий, долговязый подросток с вытянутым лицом, широкими бровями и крупным носом будто улыбнулся пусто и вызывающе. Под коричневой курткой теперь был виден бежевый свитер под горло – аккуратный, по моде того времени, плотной вязки, будто он старался выглядеть взрослее и благополучнее, чем было на самом деле. Но эта аккуратность не смягчала характера.

– Ну это мы ещё посмотрим, – долговязый подросток с вытянутым лицом в бежевом свитере под горло всё ещё одной ногой прижимал к земле юношу помладше.

Однако вскоре младшему удалось вывернуться. Рывок – и он выскользнул. Его чёрная куртка распахнулась, и белый джемпер под ней оказался весь в грязи – так же, как и остальная одежда. Он прихрамывал, но всё равно побежал – через дорогу, мокрую от дождя. Автомобили проходили редко: тёмный силуэт, блики на металле, ровный звук двигателя, будто безразличие мира, который не замечает подростковых проблем.

Перебежав на другую сторону, он ускорил шаги и старался идти как можно быстрее вдоль дороги по тропинке. Дыхание резало грудь, в колене отдавало болью, но он гнал себя вперёд, не давая страху взять верх.

Его догнали.

Удар в спину – резкий, неожиданно точный. Подсечка правой ногой – и он полетел вниз. Но даже падая, он успел перевернуться на спину и отползти от нападавших, затем тут же поднялся на ноги и обернулся к преследователям. В его движениях было больше достоинства, чем можно было ожидать от мальчишки, только что упавшего на мокрый асфальт в грязь.

Перед ним стояли несколько ребят примерно его роста и возраста. Возглавлял ватагу тот самый долговязый задира – на голову выше остальных, с кучерявыми обросшими волосами, будто ветер нарочно взъерошивал их, делая его ещё заметнее.

– Ну что, добегался? А я тебе говорил.

Кучка ребят помладше подбегала через дорогу, присоединяясь следом за высоким. Они сбивались в полукруг, ещё не понимая, чем закончится сцена, но уже чувствуя себя сильнее в толпе.

Юноша в чёрной куртке и белом замызганном джемпере поднялся, развернулся лицом к преследователям. И в нём не было испуга – напротив, он смотрел на потенциальных обидчиков прямо, словно не они гнали его, а он остановился сам, потому что так решил.

– Ну и что? Что ты мне сделаешь, а? Я тебе уже сказал, что у меня нет денег, – он хлопнул себя по карманам чёрной куртки и вывернул их, показав отсутствие даже мелких монет.

Пустые карманы – белёсая ткань, влажная от воздуха, – стали доказательством, которое невозможно было оспорить. Он сделал шаг, удерживая равновесие на больной ноге, и не отводил взгляда.

– Ну и что ты мне теперь скажешь когда видишь, что у меня ничего нет? Что сделаешь? Побьёшь?

Скучковавшиеся около задиры смотрели выжидающе на сценку противостояния. Их лица были разными – у кого-то сомнение, у кого-то привычка подчиняться лидеру, у кого-то жадное ожидание драки, чтобы потом рассказывать, как «всё было».

Мальчишка в кожаной куртке – той самой, что сидела чуть свободнее, чем хотелось бы, – вдруг поднял подбородок. Его голос стал твёрже, смелее, будто он не просто защищался, а возвращал себе своё право.

– Это ты! Ты мне должен денег дать! Которые ты у меня отбирал, – смело заявил юноша обладатель кожаной чёрной куртки,– это ты должен мне деньги отдать которые у меня отобрал, а не требовать с меня ещё больше, – зыркал он на кучерявого, который был выше на голову всех остальных ребят и на собравшихся за ним.

Он сделал паузу – такую, которая заставляет услышать тишину между словами. Затем бросил, уже не оправдываясь, а словно подводя черту:

– Ну а теперь – режьте меня, убивайте! Так вы хотели решить эту проблему безденежья? Нет у меня денег, как и у вас их тоже нет, – смело бросил он взгляд на преследователей.

И это сработало. В толпе будто что-то дрогнуло. Ребята потупили глаза и явно испытывали неловкость перед смелым парнишкой. Их взгляды метнулись вниз, к мокрой земле, к листьям, к носкам ботинок – куда угодно, только не в лицо тому, кто не испугался.

Он задрал голову слегка вверх – так что теперь смотрел в лицо самому старшему с кучерявыми обросшими волосами:

– Ну а теперь я пойду, если вопросов больше нет, – он отклонился и развернувшись побрёл прихрамывая не торопясь по тропинке.

Он уходил медленно, как человек, который не собирается бежать, даже если больно. И ватаге нечего было ответить: в итоге ребятня будто пристыженная не решилась идти за смельчаком.

Сырой ветер чуть тронул ворот его куртки. Белый джемпер был испачкан, колено ныло, спина помнила удар – но внутри, под всем этим, было другое: чувство, что он не отдал себя на растерзание.

– Ну и детвора нынче пошла – проходу не дают – денег им подавай, – бурчал недовольно юноша. А я им что, копилка свиная? Стоит разбить и все деньги посыпятся? Вот дурачьё-та.

Тропинка вывела его на асфальт тротуара, мокрый от дождя. Он прошёл по мокрой дорожке, свернул на отворотку, ведущую к небольшому светлому домику. Улица здесь была тише: меньше машин, меньше голосов. Дома стояли ровно, каждый со своим маленьким участком, где кусты и невысокие деревца держали на ветках остатки листьев. Провинциальная Англия была строгой, но аккуратной; даже в пасмурный день она казалась собранной, будто все здесь привыкли жить «как надо».

Сделав несколько шагов по отворотке, он оказался перед дверью одноэтажного деревянного домика, выкрашенного в светлый цвет. Белая дверь выглядела чисто и просто. Он открыл её и вошёл.

Светлая комната

За порогом был мир, который пах иначе: не влажной улицей и мокрой землёй, а домашним теплом, тканью, едой и человеческой заботой. Стены были оклеены белыми обоями с мелким рисунком цветочков – этот рисунок делал комнату мягче, уютнее, словно напоминал: даже в маленьком доме можно сохранить красоту.

По левую руку было окно. Оно пропускало ровный дневной свет – сероватый, но всё равно живой. Вдоль стены напротив входной двери располагались две кровати. Они стояли последовательно, аккуратно заправленные; на каждой – простое покрывало, которое держало форму и порядок. Справа от двери стоял письменный стол с удобным стулом – место, где учатся, пишут, строят планы. За столом возвышался коричневый деревянный шкаф для одежды. А дальше, за ним, помещался небольшой стол с кухонными принадлежностями и полками, где всё имело своё место: посуда, банки, простые продукты, какие бывают в доме, где считают деньги, но не считают любовь.

У дальнего торца, посредине между кроватью и кухонным столом, находилась железная белая газовая плита с духовкой – важная часть этой комнаты, ведь она одновременно была кухней, гостиной и сердцем дома.

В центре комнаты, у открытой дверцы шкафа, рядом с матерчатым мешком, стояла женщина. На ней была чёрная юбка и белая рубашка; поверх – вязаный расстёгнутый джемпер. Тёмные волосы до плеч обрамляли лицо с красивыми гармоничными чертами. Её звали Мэри. Она была из тех женщин, чья красота не кричит о себе, но остаётся в памяти: спокойный взгляд, аккуратные движения, достоинство в простоте. В её одежде угадывалась провинциальная Англия начала пятидесятых: практичность, аккуратность, уважение к себе даже в быту.

Она что-то собирала в тканевую сумку или перекладывала вещи – её руки работали быстро, привычно, как у человека, который умеет держать дом в порядке. Услышав шаги, она отвлеклась от домашней работы и мельком глянула на подростка.

– Джон, ты куда ходил что таким грязным вернулся? Посмотри на себя. Мне придётся всё это отстирать. Много сил и времени уйдёт на стирку, – выговаривала она юноше.

Слова были строгими – не жестокими, а заботливо-усталыми. Но в следующий миг её взгляд изменился. Она заметила раны. Поняла, что его избили. И строгость исчезла, будто её никогда не было.

Она тут же подошла к расстроенному юноше, вытерла большим пальцем грязь со щеки – движение было таким нежным, как будто она стирала не грязь, а саму боль. Затем обняла его за плечи и прижала к себе.

– Как же тебе досталось, – чуть наклонила она голову, прижавшись щекой к его шевелюре, – ничего, ничего это пройдёт надо только потерпеть и они отстанут. Ничего, ничего всё будет хорошо. Всё у нас наладится – вот увидишь.

Внутри Джона поднимались слёзы – жгучие, обидные. Но он сдерживался, чтобы не расстраивать мать. Он поднял голову и посмотрел ей в лицо, стараясь оставаться спокойным. И от её взгляда у него на душе стало теплее, будто там, где было холодно, вдруг зажгли маленький свет. Он даже чуть улыбнулся – скорее для неё, чем для себя.

– Мама, не волнуйся эти дохляки мне ничего не сделают – так, запачкали, слегка помяли. Но это пройдёт – вот увидишь всё наладится, всё будет хорошо.

Беспокойное лицо матери расслабилось. Она погладила его по голове – так, как гладят того, кто ещё ребёнок, но уже старается быть мужчиной.

– Ну а теперь давай поедим. Я уже поесть нам с тобой приготовила, а ты всё не идёшь – где-то пропадаешь. Всё уже остыло. Надо снова подогреть.

Она прошла к плите. Белая поверхность металла отражала свет. На правой конфорке стояла трёхлитровая зелёная эмалированная кастрюля – яркое пятно в сдержанном интерьере. Из кастрюли торчал алюминиевый черпак, и, помешивая еду, Мэри двигала им по кругу – спокойно и уверенно.

Запах супа наполнил комнату. Он был простым, домашним, но именно такие запахи остаются в сердце: они говорят о том, что тебя ждали.

Женщина налила большую тарелку супа, и юноша с удовольствием стал уплетать содержимое тарелки с куском хлеба. Он ел с большой охотой – с тем особым видом голода, который бывает у тех, кто много пережил за день и наконец оказался дома.

– Ну вот ты у меня какой, совсем взрослый стал, – гладила она его по голове, – скоро совсем вырастешь у меня.

Её голос был тихим и тёплым. Она довольная отложила небольшой кусок ткани, который использовала как тряпку, и вновь принялась перебирать и складывать вещи из мешка в шкаф. Дом жил: в нём шуршали ткани, тихо стучала ложка о тарелку, горел огонь под кастрюлей.

И среди всего этого, среди простоты и света, у Джона возникало чувство: несмотря ни на что, здесь его место.

Шли годы

Шли годы.

Тот подросток с грязным джемпером и болью в колене вырос в симпатичного молодого парня. В его облике появилась уверенность – не громкая, не показная, а ровная, как осанка человека, который научился держаться. Он всё так же жил в этом небольшом доме, где каждый предмет был знаком до мелочей, где свет из окна ложился на те же стены с белыми обоями и мелкими цветочками, где две кровати стояли вдоль стены напротив входа, а белая плита оставалась сердцем комнаты.

В тот день он сидел за столом и занимался уроками. На нём была белая вязаная кофта – аккуратная, тёплая, подходящая к прохладной английской погоде, чёрные джинсы и чёрные высокие ботинки. Его руки двигались уверенно: он держал карандаш, делал записи, перечитывал строки, сосредоточенно вглядывался в тетрадь. Лампа и дневной свет вместе создавали мягкое освещение, в котором всё казалось спокойнее.

Его мать после работы хлопотала в доме, заботясь о небольшой семье, которая состояла из неё и её сына. Она по-прежнему оставалась красивой и стройной женщиной. В её движениях чувствовалась усталость, но также – привычная собранность и желание, чтобы в их доме всё было правильно. Она умела держать быт не как тяжёлую обязанность, а как тихую форму любви.

– Мама у меня завтра контрольная, – отвлёкся парень от тетрадки постукивая вертикально карандашом по столу, – не могла бы ты мне не мешать и посидеть спокойно, чтобы я не отвлекался.

Он говорил без грубости, но с тем новым оттенком самостоятельности, который приходит с возрастом. Он не просил разрешения быть взрослым – он уже им становился. Мэри остановилась, прислушалась, и в её взгляде промелькнуло понимание: он не отталкивает её, он просто учится держать границы, учится отвечать за себя.

– А, хорошо, тогда я к соседке сбегаю – там у неё свои дела с ней обговорим, а ты пока позанимайся сынок, хорошо?

Парень кивнул и вновь повернувшись к тетрадке стало усердно заниматься. Его карандаш оставлял на бумаге ровные линии, будто он строил будущее из простых знаков и аккуратных букв.

Его мама, прихватив плащ и шляпу, открыла входную дверь и, ещё раз глянув на сына, вышла. Плащ сидел на ней аккуратно, шляпа добавляла собранности – так выглядели женщины той эпохи: даже в повседневности они старались держать форму, быть опрятными, нести себя с достоинством. Дверь закрылась, и в комнате стало тише – только шорох страниц, стук карандаша, и далёкие звуки улицы.

Свет радости

На следующий день входная дверь дома распахнулась, и на пороге появился парень – в белом свитере, чёрных джинсах, чёрных ботинках. На щеках у него был румянец от прохладного воздуха, глаза сияли так, будто в них отражался солнечный день, даже если за окном всё ещё было пасмурно.

Он был очень доволен и светился от радости.

– Мама, мама посмотри я всё сдал! Мне поставили отлично, – он победно держал в правой руке тетрадку демонстрируя свои достижения.

Тетрадка в его руке выглядела почти как трофей – не из тщеславия, а из того чувства, когда ты наконец доказал себе, что можешь. Внутри этих страниц были часы труда, усилие, выдержка – всё то, что растит человека.

Встретившая его женщина тоже радовалась его успехом и была счастлива за него. Её лицо озарилось, будто в комнате стало светлее. Она шагнула к нему, не скрывая гордости, и обняла – крепко, по-настоящему, как обнимают того, ради кого держались все трудные дни.

– Какой же ты у меня всё-таки замечательный сын. Такое сокровище как ты ещё поискать, – обнимала она только что переступившего порог уже вымахавшего почти выше её на голову сына.

Комната, в которой были две кровати, стол, шкаф, кухонный уголок и белая плита, теперь словно наполнилась особым светом – не от лампы и не от окна, а от их радости. Это был их маленький мир, их убежище, их дом, где каждое усилие замечали, каждую боль принимали, каждую победу делили на двоих.

Залитая светом, счастьем и радостью комната была спокойным миром для них двоих.

Глава 2. Весенний двор школы