Охотничий инстинкт

Утро будит меня ярким солнечным лучом, упавшим на мои глаза. Я приподнимаюсь на локте и бросаю взгляд на часы. Восемь утра. Стон срывается с моих губ, падаю обратно на подушки. Сновидение ускальзывает сквозь пальцы, остается расплывчатыми образами без хронологии. Вещи Катерины висят на компьютерном кресле, напоминая о том, что вчерашняя ночь была реальной. Но что вообще это было? Я призвал ее, а потом? Только больше загадок и вопросов. Бред. Надо взять за правило не произносить ее имя даже в мыслях. Пусть будет “К”, что значит Кошка. В детстве мы давали друг другу клички, пусть и сейчас так будет.

Утро – рутина. Умыться, побриться, вставить контактные линзы, приготовить завтрак, съесть его, сделать пару отжиманий и забросить это снова. Потом работа, проекты, заказчики. Неожиданно в теле появилась какая-то энергия, которой не было последний год. Я не знаю, куда ее деть, поэтому отжимаюсь еще несколько раз, а затем еще подтягиваюсь на домашнем турнике, успевшем покрыться пылью.

– Рада видеть тебя таким, – говорит Иванна, прислонившись к дверному косяку. Я усмехаюсь и отряхиваю руки. – Ох уж эта женщина, таинственная “К”.

– Она тут не при чем.

– Думаешь?

Я смотрю на нее и вскидываю брови.

– Это может быть какая-то магия?

– Угу-м, красивая женщина построила тебе глазки, а ты и поплыл, как школьник.

Закатываю глаза, решая игнорировать ее. В конце концов, откуда моя галлюцинация может знать хоть что-то?

Заканчиваю с делами и приступаю к уборке, которой не занимался последние месяцы. Возможно, что-то такое чувствует безнадежно умирающий, когда его состояние резко улучшается в последний раз.

Лихорадочную уборку прерывает стук в дверь, я выглядываю в глазок с одной мыслью в голове: “Вернулась?” Но это не она, не К. Открываю дверь и вижу своего друга с широкой улыбкой, загорелой кожей и баскетбольным мячом, который он крутит на пальце. Видимо, некоторое разочарование промелькнуло на моем лице, потому что Валя хохочет и бесцеремонно вваливается в мою квартиру.

Валя, он же Казах, был моим другом с тех самых пор, как его семья переехала в наш дом. Свое прозвище он получил самым очевидным способом – из-за азиатских корней и корейской фамилии, которую авторитетный старшеклассник принял за казахскую. Мы перестали часто общаться, когда он переехал в Грузию по работе, но до этого летом каждый вечер выходили на баскетбольную площадку.

– И так ты меня встречаешь? – хохочет друг. – Да уж, на звонки не отвечаешь, не пишешь и встречаешь с кислой миной.

Я фыркаю, он кидает мне мяч.

– Занят был.

Он смотрит на меня и раскидывает руки в стороны, я делаю шаг вперед и крепко обнимаю его.

– Я слышал про Дашу… – тихо шепчет Валя без капли веселья, его руки сжимают меня крепче. Внутри меня разливается холод, который возвращает меня в реальность. – Мне жаль. – До боли закусываю губу, чтобы привести себя в чувства, задержаться где-то между ярким солнечным утром и тяжелой реальностью, в которой я живу последние годы.

– Все в порядке, – я отстраняюсь и дежурно улыбаюсь.

***

– Дим, я мертва, – она сказала это ровным тоном, словно ничего такого и не произошло.

Я нервно усмехнулся, закутал ее поплотнее в тяжелое зимнее одеяло и провел пальцами по ледяной щеке. Она была дома почти сутки, но кожа продолжала оставаться холодной.

– Что ты такое говоришь? Ты же здесь, со мной, – мой голос дрожал. Она не могла быть мертва. Мертвые не ходят и не говорят.

Я видел своего деда мертвым. Из крепкого большого мужчины с небольшим животом и грохочущим смехом он меньше, чем за месяц, стал стариком с впалыми щеками и седой щетиной. Помогая выносить его гроб, я вспоминал, как он с легкостью подхватывал меня, десятилетнего, на руки и таскал по квартире. Его хоронили в служебном кителе, с медалями. Я вспоминал, как он рассказывал армейские истории со смехом, но потом, оставаясь в одиночестве, он плакал, вспоминая погибших товарищей.

– Дим…

– Даша, хватит. Ты не мертва. Врачи же сказали, это переохлаждение.

Она сбросила одеяло и грубо схватила мою руку с несвойственной ей силой, а затем приложила мою ладонь себе на шею. Там, где должно биться сердце, было тихо. Я сам прижал пальцы, чтобы почувствовать хотя бы едва заметное биение.

– Посмотри правде в глаза, – прошептала она.

Слезы против моей воли покатились по щекам горячим градом. Я вспомнил свою мать, с которой ходил на могилу ее погибшего в двадцать лет брата. Было так странно видеть лицо, удивительно похожее на мое, на чугунном кресте, увешанном венками. Смерть всегда была вокруг меня, это неизбежно, но она не могла затронуть девушку, с которой мы планировали ребенка, обустраивали квартиру и хотели состариться вместе.

Она притянула мою голову к своей груди, поцеловала меня в макушку ледяными губами. От этого мурашки побежали по коже. Я продолжал тихо плакать, сжимая ее в своих руках. Ее ладони, которыми она гладила меня по голове и спине, и тело были будто из снега.

***

Вале я пересказывал “официальную” версию событий, которую он и так слышал о наших друзей. Но даже после такого рассказа повисает тяжелая тишина. Он крутит в руках полупустую бутылку пива, задумчиво глядя куда-то в пустоту.

– У меня в Москве есть хорошая знакомая, – наконец говорит он, – она психолог просто от бога. Ты помнишь Ручку?

Ручка, он же Рома, был нашим одноклассником, с которым мы перестали общаться из-за его зависимости от наркотиков. Хотя одно время Казах предпринимал попытки помочь ему, но это казалось невозможным. Как спасти того, кто не хочет быть спасенным?

– Она его вытащила, представляешь? – Валя смотрит на меня. – Он сейчас женится, уже два года как чист и даже работу нормальную нашел.

Я хмыкаю.

– Разве психологи таким занимаются?

– Ну, не только она, конечно. Но и ты, надеюсь, не торч.

– Можешь не беспокоиться, – я фыркаю. – Мне не нужна помощь.

Краем глаза я вижу Иванну, которая, сложив руки на груди, скептично вскидывает одну бровь.

– Запиши ее номер. То, что ты рассказал, это… Ну, любому человеку даст по психике.

Он берет мой телефон в руки и записывает в контакты номер, который подписывает коротко и понятно “Света Романова Психолог ПОЗВОНИТЬ”. Только после этого он возвращает мне телефон.

– Пошли уже играть, – я поднимаюсь с места и направляюсь к спортивной площадке.

К нам, как и когда-то давно, присоединяются местные мальчишки в возрасте от двенадцати до семнадцати лет. Отсутствие физической активности в моей жизни последние полгода сказывается на моей способности вести мяч и прыгать по площадке. В одно время баскетбол помогал нам поддерживать связь после школы. Вчерашние школьники, потом студенты, а потом уже взрослые мужчины, мы собирались на площадках, включали музыку на колонке и отдавались игре. Это прочищает голову.

Апельсиновые лучи заката заливают серые кирпичные стены многоэтажек. Небо даже слишком чистое для этого, будто тучи стерли ластиком, как случайные пятна от карандаша. Посреди игры я чувствую, как мое сердце резко ускоряет бег. Справа. Бросаю туда взгляд, но вижу только густую крону дерева. Ну, конечно, она будет сидеть там, в тени листвы, где ей все видно хорошо, а она сама скрыта от посторонних глаз. “Катерина, Катерина, Катерина,” – стучит сердце. Я махнул головой и отогнал эти мысли, а затем закинул мяч в кольцо.

Мы доигрываем и собираемся домой, я вру Казаху, что у меня разболелась голова. Она идет за нами. Просто следит, чтобы я не наделал глупостей, или что-то хочет? Валя уходит в свою квартиру, и только тогда Катерина возвращается в человеческий облик. “Что ты хочешь?” – очень сильно хочу узнать я, но она прерывает меня. Мы заходим в мою квартиру, откуда раннее она сбежала.

– Знаешь, я совершенно не могу тебя понять, – на выдохе признаюсь, но не смотрю на нее. – То ты бьешь меня, то сажаешь в такси до дома. То пишешь записки с угрозами, чтобы я тебя не искал, то сама начинаешь следить за мной, а потом снова исчезаешь. И вот теперь ты снова приходишь ко мне, хотя я тебя не звал. Что происходит? – Я оборачиваюсь только когда отошел на “безопасное” расстояние.

Она тяжко вздыхает, будто я достал ее своими расспросами. Но вообще-то это от ее действий у меня появляется все меньше причин доверять ей. И почему я вообще пустил ее в свой дом? Катерина смотрит в сторону кухни, а затем с чеширской ухмылкой отвечает:

– А я за сигаретами пришла.

Ну, конечно.

– Ты серьезно? – фыркаю. – Нет, я, правда, не понимаю, чего ты хочешь, – я ухожу в ванную, чтобы смыть пот с лица и привести себя в порядок. – Я не собираюсь убивать или кого-то из твоих! Ну, это так, к слову, – наверное, мне стоило это добавить.

Я слышу ее тихий смешок и шаги, направляющиеся в мою спальню. Первое, что я вижу, когда захожу туда – ведьму, по-хозяйски сидящую на моей кровати. Ее ноги в пыли, обувь она почему-то не носит.

– Ну! Куда с грязными ногами на кровать?! – понимаю, что это, наверное, глупо об этом переживать. – Ладно, не важно. Говори уже.

– Дело есть, – она, подобно настоящей кошке, растягивается поперек кровати. Я сажусь рядом и в собственной квартире чувствую себя гостем. – Упырь, которого ты благородно избил, чтобы спасти девушку, идет по твою душу.

– Супер, – невольно фыркаю. – Еще приятные новости есть?

– Да, за мной тоже идет охота, поэтому мы, в каком-то смысле, в одной лодке. – Ее хвост выдает ее беспокойство. Я ложусь рядом с ней, чтобы выглядеть увереннее. Посмотри, я тебя не боюсь и упыря твоего тоже. Однако она упыря боится, почему? – Ты охотник, я ведьма. Мне кажется, что один упырь не причинит нам большого вреда, если будем держаться вместе, – Катерина продолжает, переворачивается на бок, чтобы смотреть мне в глаза. Прядь кудрей цвета темного шоколада падает ей на лицо, но девушка ее не убирает. – Ты же знаешь, как убивать упырей?

– Да… В общих чертах.

– В общих чертах? – она удивленно вскидывает брови.

– Ты сама-то знаешь, как это делать?

– Конечно.

– И чего не сделаешь?

Она резко бьет хвостом по матрасу.

– В церковь зайти не смогу.

Я хмыкаю. Для убийства упыря нужен огонь, святая вода и кол. Она, как настоящая, рожденная, ведьма, в церковь не зайдет. Пусть какого-то физического вреда она не получит, но силы ее покинут и вернуть их будет сложно, да и времени займет много. Но почему бы не попросить кого-то купить ей святую воду? Да и вообще, какие конфликты могут быть у ведьмы и упыря.

– Что?

– Вы же, типа, один народ, община или что там у вас. Что вы не поделили?

– Долгая история.

– Ты куда-то торопишься? – Я невольно усмехаюсь, ведь, очевидно, она никуда не собиралась уходить.

– Может и тороплюсь, – она закатывает разноцветные глаза.

Однако спустя несколько секунд наших переглядок она начинает рассказывать о своей жизни. Никаких деталей она не дает, кроме имен. Лада – местная кикимора, Никита – наш упырь. Видно, все еще недостаточно мне доверяет, и я могу ее понять. Я и сам едва ли мог ей доверять, ведь, исходя из ее рассказа, она была на короткой ноге с этим упырем. А потом что? Неужели просто решила отказаться от этого?

– Хорошо, – киваю. – У тебя есть план?

Катерина отводит взгляд. Ее план был на удивление прост: после приготовления оружия она перенесла меня внутрь своей квартиры и приказала тихо засесть где-то.

***

Лампочка мерзко мигала с раздражающим звуком. Желудок болел от голода и выл китом. Я не знал, сколько времени уже прошло и сколько еще пройдет. Кожа горела, но тело бил озноб. Голова раскалывалась, как яичная скорлупа. Иногда сюда заходили мужчины в балаклавах и избивали меня, кто-то из них сломал мне нос. Они молчали: ни угроз, ни требований, ни оскорблений. Кроме лампочки звуков не было. Может быть я умер?

Последнее воспоминание было о том, что я сел в пустой автобус, чтобы доехать до родителей. Затем я очнулся здесь – в бетонной коробке. Душный влажный воздух с привкусом плесени горечью осел в моих легких. Если бы я умер, я бы, как минимум, не чувствовал боли. Что чувствовала Даша, когда ее убивали?

Дверь резко распахнулась. В комнату вошли двое: рыжий мужчина в черно-красном костюме с тростью и высокая широкоплечая женщина с короткими волосами. В отличие от громил, эти своих лиц не скрывали.

– Добрый вечер, Дмитрий, – мужчина улыбнулся и издевательски протянул руку для рукопожатия. – Меня зовут Анатолий.

– Пожал бы вам руку, но в данный момент не получится, – я поерзал, но веревки, сковавшие меня, даже немного не ослабились.

– Да, невежливо, конечно. Агнес, освободи нашего друга, пожалуйста.

Женщина метнула взгляд в своего компаньона, но все равно небрежно махнула рукой, и веревки в секунду высохли в пыль. Я поднялся с железного стула, к которому был привязан все это время, и, чуть размяв плечи, замахнулся и ударил рыжего. Он ловко увернулся и рассмеялся с моей нелепой попытки противостояния. “Агнес”, напротив, напряженно наблюдала за нами. Никто из них не собирался удерживать меня, поэтому я сорвался с места и побежал.

Ноги скользили по плитке, несколько суток без сна сыграли свою роль. Бежать было тяжело. Но от кого? За мной никто не гнался. Спустя несколько секунд я вернулся туда же, откуда прибежал.

– Размялся? – поинтересовалась женщина. – Теперь слушай.

***

Я слышу, как они заходят в квартиру Катерины. Упырь ищет меня, но даже не подозревает, что я сижу в метре от него, в старом шкафу. Мужчина втаскивает в зал Катерину и толкает ее в стену. Пора!

Тихо вылезаю из шкафа, перехватываю кол, а затем встречаюсь с расширенными в ужасе глазами девушки. Никита оборачивается. Со всей силы ударяю его. Он отшатнулся. В следующую секунду его рот нечеловечески расширяется, обнажая острые зубы. Я ударяю его еще раз, кидаю Катерине бутылку со святой водой. Упырь кидается на меня, валит на пол. Его руки сжимаются на моем горле. Мне нужно попасть ровно в сердце, но в такой позиции это невозможно. Звон стекла раздается в ушах. Хватка Никиты на моей шее ослабевает, позволяя мне уложить его на спину и нанести удар. Его крик похож на скрежет ногтей по стеклу. Уши начинают болеть, но я не могу их зажать. Бледная кожа пузырится, будто в бутылке была не вода, а кислота. Я замахиваюсь.

– Стой! – нечеловечески кричит Никита, выставляя руки перед собой. Глядя на него, я вдруг вспоминаю Дашу, когда ее пытал Влад.

– Дмитрий, убей его! – кричит Катерина, видя мое замешательство. Через секунду она направляет на меня пистолет дрожащими руками. Я мог бы выхватить его. – Либо ты убиваешь его, либо я тебя застрелю.

Горечь подкатывает к горлу мерзким комом, отравляя все хорошее, что было в сегодняшнем дне. Да что вообще происходит?! Я собирался вернуться к обычной жизни. Похоже ли это на обычную жизнь? Нет. Ведьма смотрит на меня диким взглядом, приказывает убить упыря. Если я это сейчас сделаю, я вновь вернусь во все это магическое дерьмо. Не хочу, не хочу этого. Снова кто-то умрет. Я снова кого-то потеряю. Я не хочу этого. Не хочу этого опять. В качестве точки в своих размышлениях я втыкаю кол в плечо упыря так, чтобы прибить его к полу. Пусть сама разбирается.

– Да пошла ты, – срывается с моих губ, когда я ухожу. В след мне летит безумный смех упыря, а затем грохот выстрела.

Я слышу, как Катерина выбегает за мной.

– У нас был договор, нет? – раздраженно кричит она.

– Договор? – смотрю на нее. Наверное, я выгляжу не менее дерганным, чем она.

– Да, договор.

– И о чем же мы с тобой договорились? – она не отвечает, просто складывает руки на груди, чтобы защититься, не смотрит на меня. – Что бы я получил от этого “договора”?

– Безопасность. Ты что? Неужели ты не понимаешь? – она усмехается. – Он не оставит тебя. Он придет за твоей семьей, за милой мамочкой, за добрым папочкой, – она подбирается ближе с каждым словом тыкает указательным пальцем мне в грудь, – за братцами и за сестренками. Он найдет всю твою родню, это ты понимаешь? А знаешь, что будет потом? Потом он найдет тебя, Дима. – Этот тычок был самым болезненным.

Ее двухцветные глаза сверлят меня изучающим взглядом, она снова убирает руки и складывает их на груди. Ее волосы выбились из хвоста и упали на лоб. Неприятно было признавать, что она права. То, что было сегодня, Никита мне точно не простит. Нужно быть реалистом. О какой спокойной жизни может идти речь? Она права, я должен убить упыря. В конце концов, это мое предназначение.

Я возвращаюсь в комнату, снова сажусь на упыря, вытаскиваю кол и вновь заношу его над грудью Никиты. Один удар.

– А теперь успокаиваемся, мальчики, девочки! – этот голос, самодовольный и бархатный, заставляет меня тут же посмотреть в сторону прохода. – Дмитрий, положи кол.

Рыжий бес стоит с ухмылкой, опирается на свою чертову трость с набалдашником в виде черепа, в щегольском костюме черно-красного цвета. Один его вид заставляет меня загореться и забыть про упыря.

– Ты! – я бросаюсь на этого урода с четким желанием выбить из него кулаками эту вечную усмешку. Катерина хватает меня за руку, перенося часть моей злости на себя. – Ты его знаешь?! – я близок к тому, чтобы кричать на нее. Может, даже ударить ее.

– Знаю. И что с того? – я сжимаю руку в кулак, но выдыхаю и решаю, что лучше просто уйти. Теперь точно пусть разбираются сами. С меня хватит.

– Ну, вот пусть он тебе и помогает.

Я ухожу, но Анатолий удерживает меня. Тут я не выдерживаю, что есть силы бью его в нос. Слышу хруст кости, чувствую злое удовлетворение. От моего удара бес падает на дверной косяк. Я собираюсь уходить, но слышу сначала его смешок, а потом щелчок. Тут же все мое тело парализовало.

– Теперь все садимся на диван, – по-хозяйски распоряжается Анатолий. Он снова пренебрежительно щелкает пальцами, чтобы показать, что моя сила против него – ничто.

Катерина без вопросов слушается его, устраивается вместе с бесом на диване. Я провожаю ее взглядом. Чувствую себя тупым бараном. Иванна была права. Она вскружила мне голову, обманула меня. Анатолий укладывает ее ноги на свои колени, разваливается как барин. Конечно, он с бесом. Она ведь ведьма.

– Присаживайся, Дмитрий. Нам еще в районе часа ждать.

Даже стоять в одной комнате с ними мне мерзко.

– Ждать чего?

– Пока наш господин полицейский очнется.

– Зачем? – Катерина озадачено нахмурилась. Как будто она не знает, зачем.

– Так ведь у него новости есть, а вы его даже не выслушали.

– Какие? – Я подхожу ближе. Пустой взгляд упыря и дыра от пули в его голове напоминают мне Глеба, когда я выстрелил в него. По приказу Анатолия. – Что он собирается меня убить? Это я и так понял.

Анатолий ухмыляется. Я опускаюсь на край подлокотника. Уйти мне все равно, видимо, никто не даст. Мы ждем в тишине. Тут Никита начинает подниматься, я на всякий случай сжимаю кол в руках. Одно неверное движение – я воткну этот кол ему прямо между глаз. Катерина, как настоящая кошка, мягко касается моей руки, после того, как расцарапала ее до крови. От этого становится мерзко.

– Никита Андреевич, начинайте, – Анатолий приказывает непринужденно.

Упырь протянул Катерине голубую пластиковую папку, я поднимаюсь с места и обхожу девушку со спины, чтобы рассмотреть содержимое папки. В глаза тут же бросается фотография трупа женщины. Мое сердце пропускает удар, задерживаю дыхание, будто тело лежит прямо здесь, посреди зала. Перед глазами промелькнула Иванна из моих кошмаров. Уши пощекотала колыбельная. Я качаю головой, прогоняя морок. Катерина долго смотрит на каждую фотографию, Анатолий и Никита молчат: один с интересом в глазах, будто смотрит детективный сериал и ждет развязки, а второй со скукой. Тут девушка бросает папку и убегает, зажимая рот рукой. Анатолий хватает меня за рукав, останавливая мой порыв последовать за ней. Я вырываю свою руку.

– Стоять, – Никита бросает на меня тяжелый взгляд, думая, что может пригвоздить меня им.

– Пошел ты.

– Пойду, но сначала послушай. – Упырь убирает папку обратно во внутренний карман куртки. – Расклад такой: либо ты способствуешь следствию, либо я вешаю убийства на тебя. Понятно?

– С чего вдруг? – я нервно усмехаюсь. – У тебя ведь ничего на меня нет.

– А ты в этом так уверен? – Никита подходит ко мне. – Иванна Федоровна Гончарова, девяносто шестого года рождения. Пропала год назад. А ведь ты ее знал. Дарья Леоновна Шишкина, девяносто пятого года рождения. Пропала два года назад, тоже после твоего появления в Святовещенске.

Я сжимаю челюсть, кулаки.

– Это вполне могли быть совпадения, что женщины, которых ты знал, обе пропали без вести. Одна из них умерла, тело второй так и не нашли. Так вот, Дмитрий, – он отчеканивает мое имя, – зимой двадцатого года ты приехал в Святовещенск к своей невесте, убил ее, тело спрятал в лесу. Леса там, ты знаешь, непроходимые, звери дикие ходят. Никто искать не будет. Потом туда приезжает Гончарова, которая расследует исчезновение Шишкиной. Ты знал, что она выйдет на тебя, поэтому затесался к ней в доверие. Подсадил на наркотики, из-за которых ей чудилось всякое, потом убил ее и вернулся в Москву. Здесь ты начал убивать других девушек. Почему ты совершил все это? Из-за своей зависимости.

– Это бред, – еще один смешок вылетает из моего рта. – Ты не сможешь все это доказать, потому что этого не было?

– Твоя невеста не умирала? Скажи мне, если я ошибся. А Гончарова? Она вернулась к своим родителям?

– Это все еще не доказательства.

– Нет, но я могу сделать так, чтобы нужные доказательства и свидетели появились. Подумай, Дмитрий. Ведь сын уголовник может подпортить биографию доброй учительницы и доблестного пожарного.

Опускаю голову, зажмуриваюсь.

– Что я должен делать?

– Катерина, – Анатолий подает голос. – Она будет приманкой, ты будешь защищать нашу приманку. Если с ней что-то случится… Ну, ты знаешь. Никита весьма доходчиво объяснил. Теперь иди.

Я бросаю кол на пол и иду за Катериной. Она, ожидаемо, сидит в ванной, обхватив колени руками. Ее взгляд направлен в пустоту, тело бьет крупная дрожь, будто она в морозилке. Жалость к ней кольнула что-то внутри меня. Анатолий и Никита воспринимают ее не как живого человека, а как приманку, которая должна прожить определенный срок. Когда-то на ее месте была Иванна. Ее я не спас, не смог уберечь. Опускаюсь на колени перед девушкой и начинаю трясти ее за плечи.

– Катя, – эта форма имени сама вырывается из моих мыслей. Будто мы друзья, будто я не вынужден защищать ее.

Она смотрит на меня так, словно впервые видит, начинает хватать воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Катерина показывает на горло, ей кажется, будто она задыхается. Я осторожно веду от ее плеч к ее кистям, беру ее холодные, по-человечески холодные, руки в свои. В голове нет мыслей, тело само делает что-то. Прислоняю ее правую ладонь к своей груди, а левую к ее, делаю глубокий вдох.

– Я понял, дыши вместе со мной. Ты чувствуешь? – медленно выдыхаю, потом снова делаю вдох и пару секунд задерживаю дыхание. Она пытается повторить, делает судорожный вдох.

Она пытается попросить сигареты, но я без понятия где они. Да и они не нужны ей.

– Дыши. Тебе нужно дышать.

Я продолжаю прижимать ее руку к своей груди, словно это может поменять наши легкие местами и позволить мне дышать за нее. Ее щеки блестят в холодном свете от слез, растрепанные волосы приклеились к ним. Хочу убрать их, открыть ее лицо, но не могу отпустить ее руки. Я дышу, и она вдыхает вслед за мной. Ее уже не так сильно трясет. Она вздыхает и утыкается лбом в мое плечо, сжимаю ее руки, чтобы согреть их. Запах ее волос ударяет мне в нос, а там и в голову. Катя трется лбом о мое плечо, я глажу большим пальцем ее маленькие руки. Настоящая кошка. Она царапала мои руки, прокусывала кожу, но стоит ей проявить немного нежности, уязвимости, я принимаю ее. Почему?

– Ты как? – спрашиваю осторожно, чтобы не спугнуть ее.

– Порядок, – стойко отвечает Катя, но не отстраняется.

Хочу встать первым, отстраниться, но не делаю этого. Мне будто снова семнадцать. На секунду мне кажется, что я сижу в пыльной подсобке, прижимаю к себе бьющуюся в истерике Дашу. Ее слезы мочат мою футболку, но мне плевать. Мне плевать на все, кроме ее горя. Я остался для нее единственной опорой. Ее родители погибли. Катя шмыгает носом, возвращает меня в реальность. Мне двадцать семь, Даша мертва, а я не с ней. Я с другой, другая утыкается в мою футболку, чужие руки я держу в своих.

– Смотрят люди в окошки автобусов, видят люди как мимо время проносится. Люди не любят работу, синкопу, мелкие буквы, резкие звуки…

Глупо. Глупо. Глупо. Глупо. Глупая песня, глупая попытка отвлечься. Она поднимает голову и удивленно смотрит на меня. Ее разные глаза опять широко распахнуты.

– Курара. Не слышала? – она усмехается, качает головой. Ее кудри качаются, вновь одаряя меня сладковатым запахом. – Надо больше хорошего. “Что-то хорошее рядом, надо больше хорошего”.