Сначала Было

Даниил Баюшев

Сначала Было

Книга первая

Глава 1. Имперский долг

– Исполнить долг! – прогремел Веридар.

Алексей зажмурился. Сжал каждую мышцу, чтобы совершить движение. Предать. Убить.

Холодная рукоять ритуального грифа слиплась с ладонью. Он видел точку – крошечное пятнышко у основания черепа, куда нужно было вогнать отполированный шип. Тысяча повторений в зале Каменного Двора кричали в мышцах: давай, целься, бей!

Но перед ним был не манекен.

Перед ним сидел дрейк. Его дрейк.

Гриф дрогнул. Не могу.

Звук упавшего оружия – сухой, короткий стук по отполированному камню – отозвался в наступившей тишине оглушительным эхом. Лёша стоял, опустошённый, чувствуя, как взгляд Веридара, холодный и тяжёлый, как свинцовая плита, давит на его темя. Воздух на Площади Единодушия, только что густой от ощущений власти и ожидания, теперь казался разреженным, ледяным.

На верхних ярусах, в нишах карнизов, встрепенулись мурланы, до этого спокойно дремавшие среди гудящей толпы. Странные чёрно-белые твари, полукошки-полусобаки размером с большую крысу, живые индикаторы нестабильности Град-Отчёта. Их шелковистая шерсть взъерошилась, огромные уши-локаторы повернулись в его сторону. Один, с хищной, но безобидной мордочкой, издал тонкий, встревоженный вопросительный звук. Индикатор сработал. На него.

В этой звенящей тишине, под взглядом сотен глаз, в голову ударили обрывки того, что привело его сюда. Не воспоминания – приговоры.

Всего час назад воздух в Град-Отчёте казался ему просто густым и вонючим. Он шёл по Мосту Ясных Намерений, и три слоя реальности давили на него, как тиски.

Первый – вездесущий, низкий гул Сферы, чьи рупоры безостановочно бубнили сводки. Этот гул был не звуком, а вибрацией в костях, привычной, как собственный пульс.

Второй – запах. Озон после ночной чистки мундиров. Сладковатая, прилипчивая пыль с Площади Стаблов. И что-то ещё, едва уловимое, пряное – запах приближающегося ритуала. Запах власти, выгорающей нефти, объявленной победой. Отец приносил его на сапогах.

Третий слой ощущал только он. Его тело, отточенное в Каменном Дворе, реагировало на этот воздух, как на яд. Каждый мускул на спине под тонкой тканью парадного мундира был напряжён. Он шёл не на праздник. Он шёл на казнь.

Мост был архитектурным чудом из молочно-белого камня, сиявшего сейчас холодным синим блеском. Под ногами, в толще камня, мерцали и переливались светящиеся жилы – каналы, по которым текли сжатые до желтого света официальные нарративы из Башни Молчания в районные управы. Лёша чувствовал их слабое, пульсирующее тепло сквозь подошвы сапог.

У самого входа на Плац, у края моста, стояла семья – мужчина в скромном чиновничьем мундире, женщина и девочка лет десяти. Родители поправляли дочери венок из васильков, символ «чистоты намерений» для юных зрительниц. Папа бережно убрал прядь тёмных волос, выбившуюся из-под венка, за ухо. Девочка смущённо улыбнулась.

Алексей замер на шаг. Всё горло сжалось резко и неожиданно. Никто – ни отец, ни давно исчезнувшая мать – никогда так его не провожали… Он зашагал дальше, прочь от нестерпимого спектакля человечности. В ушах, заглушая гул Сферы, звучал утренний голос отца. Не голос – приговор: – Стань буквой в тексте Империи. Она не прощает. И всё. Ни прикосновения, ни взгляда. Он резко выдохнул, сведённые скулы болели, и зашагал дальше, прочь от этого маленького, нестерпимого спектакля человечности, на который ему было навечно отказано в билете.

Он пересёк черту чёрных, отлитых из поглощающего свет металла врат Плаца Единодушия. И попал в иной гул – взволнованный, живой гул сотен собравшихся зрителей. Искал в толпе отца – не нашёл. Тот, вероятно, наблюдал с закрытой трибуны, через линзы проектора. Логично.

И тогда, проходя последние шаги к месту на помосте, он позволил себе на мгновение закрыть глаза. И вспомнил её.

Милая Лина. Дочь интенданта с Продовольственных Складов. Они встретились полгода назад, в закрытом архиве, куда он зачем-то полез, а она пряталась от скуки. Её волосы цвета спелой пшеницы пахли запрещённым шампунем с ароматом полевых трав. Она смеялась над его выправкой, называя «ходячим уставом», а потом, в тени гигантских стеллажей с мёртвыми отчётами, внезапно притихла.

Её глаза, два кусочка тёплого янтаря, стали серьёзными. «Ты когда-нибудь делал что-то просто потому, что хочется?» – спросила она. И, не дожидаясь ответа, притянула его к себе.

Её губы были не просто мягкими. Они были настойчивыми, изучающими. Они заставляли забыть о правильном положении корпуса, о дисциплине, о Башне на горизонте. Её руки, маленькие, но удивительно сильные, скользили под его накрахмаленным мундиром, находили каждый шрам от тренировок, каждую зажатую мышцу, и разминали их с тихим, сосредоточенным упрямством. «Вот здесь ты держишь весь свой гнев, – прошептала она, проводя пальцем вдоль его позвоночника. – А здесь… страх». Её прикосновение было разоблачающим. Она снимала с него слой за слоем броню, обнажая того испуганного и яростного мальчишку, которым он был до Каменного Двора.

А потом, когда он уже дрожал от этого неприкрытого контакта, она прижалась к нему всем телом, и тепло её кожи через тонкую ткань сорочки стало для него единственной точкой отсчёта в рушащемся мире. Он помнил, как его собственные руки, неуклюжие и грубые, впервые коснулись не цели для удара, а изгиба её талии, как шёлк её простого платья зашелестел под его ладонями. Она пахла не озоном и пылью, а мылом, кожей и чем-то диким, яблочным – запахом иной, живой жизни. В её объятиях мир переставал быть геометрической абстракцией. Он становился плотским. Горячим. Настоящим.

Она вела его туда, где на полу валялись свёрнутые ковры, служившие им ложем. Её пальцы расстёгивали пряжки его мундира, снимали его, как ненужную скорлупу. Её собственная одежда оказалась такой же хрупкой преградой. Когда она осталась в одном свете, падавшем из высокого окна-бойницы, он задохнулся. Её тело не было идеальным – тонкое, с острыми ключицами, маленькой, упругой грудью, бледной кожей, отмеченной парой синеватых жилок на внутренней стороне бедра. Оно было реальным. И она отдавала ему это реальное без колебаний, с какой-то жадной, яростной нежностью.

Он был неопытен, груб, но она направляла его, шептала, куда прикоснуться, как дышать. Её ноги обвили его бёдра, впуская его внутрь той самой жизни, о которой он только читал в конфискованных книгах. Боль была острой и короткой, а за ней пришло что-то иное – всепоглощающее тепло, ритм, ломающий все внутренние баррикады, и её тихие, задыхающиеся стоны в его ухо. В этот миг не было Лёхи-кандидата, не было Лины-дочери интенданта. Было только это: два тела, нашедшие в друг друге спасение от всеобщего одиночества, два сердца, две души, на миг вырвавшиеся из-под гнёта правил.

«Ты будешь их Мечом, – шептала она ему на ухо потом, когда они лежали, сплетённые, и пот медленно высыхал на их коже. – Но чьим Мечом, Алёша? Их? Или свой собственный найдёшь?»

Алексей открыл глаза. Аромат яблок испарился. Остался только запах лжи и холодный блеск помоста. Он стоял в строю таких же, как он, кандитатов. И его взгляд упал на то, что ждало его на отмеченном месте.

Живой дрейк… это было иное.

Его дрейк, ждавший его на отмеченном месте, был размером с мастифа. Длинное, изящное тело, покрытое не чешуёй, а чем-то вроде короткого, мягкого меха цвета утреннего тумана над рекой – серого с голубыми и сиреневыми переливами. Крылья, сложенные за спиной, напоминали тончайшую дымчатую плёнку. Но главное – глаза. Огромные, миндалевидные, без век, цвета жидкого серебра. В них не было ни злобы, ни покорности. Было любопытство. И бездонное, наивное доверие.

Воин подошёл, опустился на одно колено. Дрейк наклонил голову, блеснув по бокам маленькими, острыми рожками цвета слоновой кости, и ткнулся холодным носом-бусиной в его ладонь. От прикосновения по руке пробежала волна… понимания. Тихий, чистый звон где-то на задворках сознания.

– Дух-субъект привязан. Займи позицию, – прозвучал голос инструктора.

Лёша встал. Занял место. Хвост дрейка, тёплый и живой, обвил его сапог. Голос отца в голове: «Стань функцией. Стабильной, предсказуемой». Голос Лины: «Чьим Мечом, Алёша?»

Инструктор поднёс чёрную лакированную шкатулку. Внутри на бархате лежал ритуальный гриф с коротким, толстым, отполированным шипом на конце.

– Приготовиться! – скомандовал инструктор.

Алексей взял гриф. Дерево было холодным и неживым. Он поднял его, принял стойку. Его мышцы, тренированные годами, выполнили движение безупречно. Он смотрел в серебряные глаза дрейка. Тот следил за движением грифа с интересом, словно за новой игрушкой. Он не понимает, с ужасом осознал Лёша. Он верит, что это часть ритуала.

– Исполнить долг! – прогремел с трибуны голос Веридара.

И вот он зажмурился. Напряг каждую мышцу. Чтобы предать. Чтобы убить. Чтобы стать функцией.

И не смог.

Тишина после падения грифа длилась одно долгое, мучительное сердцебиение. Потом мир взорвался.

Не звуком. Цветом. Формой. Болью.

С Лёши сорвало кожу. Он увидел не людей, а сгустки энергии. Ярость Веридара – багровые, колючие молнии. Страх кандидатов – липкие, серые щупальца. Любопытство толпы – жёлтые, прыгающие искры. Боль дрейков – тонкие, дрожащие фиолетовые нити.

И над его собственной головой вспыхнула и врезалась в зрение цифра. Просто цифра.

ОДИН.

В этот миг его дрейк издал звук. Не рык. Звенящий щелчок, высокий и чистый, как удар хрустального колокольчика. И двинулся.

Он не набросился. Он метнулся в пространство между кандидатом и Верховным Ритуалистом, расправив крылья, заслоняя его собой.

Веридар, лицо которого исказила гримаса ярости, взмахнул рукой. Из перстня на его пальце вырвался сгусток спрессованного, кристального света – прототип Слово-Кляпа.

Дрейк встретил его грудью.

Не было взрыва. Было стирание. Существо начало растворяться, таять, как рисунок на стекле от дыханья. Последними исчезли серебряные глаза, ещё секунду смотревшие на Лёшу. В них не было упрёка. Было спокойствие. И передача. Что-то тёплое и звонкое вошло в разлом его души.

В воздухе остался запах: озон, полынь и сладковатая горечь распавшегося смысла.

Тишину нарушил голос Веридара, уже ровный, сухой, протокольный, звучащий в фарфоровую раковину диктофона: «Кандидат Алексей К. успешно выявил латентно-агрессивную природу субъекта Нави… Рекомендован к зачислению с назначением курса коррекции…»

Ложь. Она висела в воздухе тяжёлыми, лакированными свитками.

К нему подошли двое Стабилизаторов в полированной, как панцирь жука, броне. Они взяли его под локти с безличной аккуратностью. Третий, младший Слововед с пустым лицом, поднёс планшет со светящимся экраном.

– Подтверди отчёт, – сказал он бесцветно.

На экране сиял готовый документ. В строке «ХАРАКТЕР ПРОВЕДЁННОЙ ОПЕРАЦИИ» горело прописными, идеально центрированными буквами: «УСПЕШНЫЙ. УГРОЗА НЕЙТРАЛИЗОВАНА».

Лёша взял перо. Его рука дрожала. Он искал в толпе глаза отца, поддержку, хоть что-то – и не находил. Он был один. Совершенно один. С цифрой ОДИН над своей предавшей головой.

И тогда он увидел её.

В строю кандидаток, подле него, стояла девушка. Её голову, в нарушение всех правил, не покрывал парадный капюшон. Она была выбрита наголо. И на этой бледной, идеальной коже черепа был выведен сложный, гипнотический узор – лазурные, мерцающие геометрические линии, пересекающиеся под странными углами. Шрам от «коррекции». Её лицо было резким: высокие скулы, прямой нос, тонкие брови. Её тело, скрытое мундиром, казалось хрупким, но поза была не сломленной, а собранной, как пружина. Она смотрела не на него. Она смотрела на его планшет.

И в её глазах, невероятного, глубокого аквамаринового цвета, в которых плавали крошечные чёрные точки, словно буквы, отчёт ожил.

Бумажный лист на экране скомкался, свернулся в тугой, злобный свиток. Вырвался из планшета невидимой плетью и обвился вокруг шеи мужчины. Он почувствовал холодный, плотный узел, впивающийся в горло, перекрывающий воздух. Он инстинктивно рванул головой, схватился за шею. Ничего. Только кожа. Но ощущение удушья, лжи, давившей на кадык, оставалось.

Девушка отвела взгляд. Но её губы, бледные, чуть приоткрытые, шевельнулись. Он прочёл по ним, а не услышал:

– Цифру видел?

Его сердце упало куда-то в пустоту под рёбра, потом забилось с бешеной, животной силой. Она знала. Она ВИДЕЛА.

Он опустил стилус на экран. Электронная краска легла бесшумно, поставив жирную, окончательную точку в его старой жизни.

– Отлично, – сказал Слововед, забирая планшет. – Теперь на коррекцию. Поправим твоё… восприятие.

Стабилизаторы повели его с помоста, к чёрным вратам в стене амфитеатра. Проходя мимо строя кандидаток, он заставил себя повернуть голову. Поймал её взгляд. Всего на миг.

В аквамариновых глазах не было ни жалости, ни страха. Была острая, живая, режущая ярость. И что-то вроде холодного, безрадостного признания. Ты один из нас.

Потом её увели в другую сторону.

А над его головой, невидимая для всех, кроме него самого и той странной девушки с выбритым узором судьбы, тихо пульсировала, отказываясь гаснуть, цифра ОДИН.

Она была его приговором.

И его единственным ключом.

Глава 2. Белая палата

Его вели не по коридорам, а по артериям. Такой мыслью, смутной и липкой, забилась голова Алексея, пока Стабилизаторы вели его под белыми, безликими сводами. Стены здесь были не из перламутрового камня, а из чего-то плотного, матового, поглощавшего звук. Это был «тихокирпич» – композитный материал с вплетёнными нитями резонирующего кварца, гасящего любые колебания выше 40 децибел. Идеальная среда для подавления паники и нежелательных разговоров. Даже звон их доспехов, обычно чёткий и грозный, здесь становился приглушённым, как бы подводным. Воздух был стерильным до тошноты – запах антисептика, смешанный с едва уловимым, сладковатым ароматом семантического транквилизатора. Им окуривали помещения через «нюхачи» – плоские, похожие на паутину решётки в потолке, которые выпускали аэрозоль, настроенный на молекулы страха и адреналина. У Лёши от него слезились глаза и слегка кружилась голова, мешая собрать мысли в кучу.

Он всё ещё видел следы. Не на стенах – в воздухе. Тонкие, дрожащие полосы цвета, оставленные прошедшими здесь людьми. Серые – усталость и покорность. Блекло-розовые – остаточная тревога. Грязно-зелёные – страх. Эти полосы висели, медленно растворяясь в стерильной атмосфере, как акварель в воде. Его новый дар не отключался. Он был проклятием, которое теперь составляло часть его существа. Внутри него шёл тихий, изнурительный диалог. Часть сознания, выдрессированная в Каменном Дворе, бубнила: «Соберись. Прими. Это – процедура. Ты – Алексей, функциональная единица. Боль – это данные. Страх – помеха». Но другая часть, та, что разбужена серебряным взглядом и щелчком, кричала иным голосом, диким и незнакомым: «Смотри! Чувствуй! Они все в боли. Эта серая стена – она кричит тишиной. Не дай им вырезать это зрение!» Цифра ОДИН над его головой пульсировала ровным, неумолимым светом, будто вторя этому внутреннему голосу отказа. Он ловил на себе взгляды редких прохожих в белых халатах – Лекарей-Переписчиков или их помощников. Никто не видел цифру. Но они видели его – юношу в парадном, но уже потемневшем мундире, которого ведут двое бронированных солдат. Их эмоциональные следы вспыхивали короткими, любопытными жёлтыми искорками, которые тут же гасли, задавленные профессиональным равнодушием.

Наконец они остановились у двери. Не деревянной, а из матового белого сплава, без ручки, лишь с панелью для считывания отпечатка. Сплава «нейролой» – материала с памятью формы, который открывался только на зарегистрированный биошаблон и мог при необходимости деформироваться, намертво блокируя проход. Один из Стабилизаторов приложил ладонь. Дверь отъехала в сторону беззвучным движением.

Палата.

Она была маленькой, квадратной, вся – в том же матово-белом цвете. Без окон. Один источник света – плоская панель в потолке, дававшая ровный, яркий, без теней, размывавший контуры свет. «Лампа-равнитель» – её свет содержал субсенсорные импульсы, мягко подавлявшие активность миндалевидного тела, центра страха в мозге. В центре стояла койка с жёстким матрасом, прикованная к полу. Рядом – тумбочка такого же белого сплава. В углу – сливное отверстие в полу. И больше ничего. Клетка.

– Разденься, – сказал один из Стабилизаторов, его голос, искажённый шлемом, звучал как скрежет камня. – Всё. Сложи на тумбочку.

Лёша молча стал расстёгивать мундир. Ткань, ещё недавно давившая на плечи грузом ожиданий, теперь была просто тряпкой. Он снял сапоги, штаны, нижнее бельё. Воздух палаты был прохладным, мурашки побежали по коже. Он почувствовал себя голым не только физически. Он был обнажён перед системой, лишён всех слоёв – статуса, надежды, даже права на стыд. Его тело, годами отточенное для службы, теперь казалось ему чужим: широкие плечи, покрытые сетью бледных шрамов от тренировочных захватов и ударов, мощная грудная клетка, на которой от холода и напряжения чётко проступили очертания мышц, плоский живот, переходящий в V-образный изгиб у линии бёдер – всё это было теперь лишь мясом на холодном мраморе процедуры. Он стоял, опустив руки по швам, в позе «смирно», которую вбили в него до автоматизма, и эта автоматичность в ситуации полного унижения была самой жуткой частью позора.

Стабилизаторы не ушли. Они стояли у двери, неподвижные, как статуи. Их присутствие было постоянным, давящим напоминанием: ты – объект. Подопытный образец нестабильности.

Время потеряло смысл. Пациент сидел на краю койки, скрестив мощные, покрытые старыми шрамами от тренировок голени, и смотрел на свои руки. Руки, которые не смогли совершить предательство. Они дрожали. От холода? От шока? Он не знал. Он пытался думать о Лине. О её тёплых, яблочных губах, о смехе, который звучал как бунт против всеобщей тишины. Но образ расплывался, его съедала белизна стен и сладковатый запах транквилизатора.

Дверь открылась снова.

Вошел не Лекарь. Вошла она. Девушка с выбритой головой и лазурным узором. Теперь он разглядел её получше. Она была в простом сером больничном халате, завязывающемся на спине. Халат был коротким, открывавшим её ноги – длинные, с чёткими икрами и бледной, почти фарфоровой кожей. Кожа эта была настолько белой, что на ней виднелись синеватые прожилки на внутренней стороне бедер и у колен, придававшие ей вид хрупкого, живого мрамора. Её лодыжки были узкими и изящными, как у статуэтки из старого фарфора, а ахилловы сухожилия вырисовывались под кожей двумя чёткими, напряжёнными струнами. На ней не было обуви. Её ступни были узкими, с высоким подъёмом, и пальцы ног, чистые и прямые, казались удивительно уязвимыми на холодном полу. Но в этой уязвимости была и сила – каждый её палец, кажется, впивался в пол с упрямой цепкостью, отказываясь подчиняться его ледяной глади.

Их бросили в одну клетку. Кандидата, провалившего инициацию, и девушку, уже носящую на себе печать «коррекции». Система экономила на всём, даже на палатах.

Стабилизаторы вышли. Дверь закрылась. Заложило уши от внезапной тишины, нарушаемой лишь тихим гудением световой панели.

Девушка не посмотрела на него. Она обошла палату по периметру, её аквамариновые глаза скользили по стенам, по потолку, по полу, будто читая невидимый текст. Её движения были плавными, кошачьими, полными сдерживаемой энергии. Каждый её шаг был отточенным и лёгким, будто она несла на плечах невидимый груз достоинства, который не позволял ей согнуться. Узор на её голове при этом холодном свете мерцал слабо, но жил своей собственной, непонятной жизнью. При ближайшем рассмотрении узор не был просто татуировкой. Он был как бы впаян в кожу, состоял из тысяч микроскопических, переливающихся линий, которые начинали слабо светиться изнутри, когда она напрягалась, будто это была не метка, а сложная, живая схема её нервной системы, выведенная наружу.

Лёша молчал. Цифра над его головой, казалось, пульсировала громче в её присутствии.

Наконец она остановилась напротив него, но всё ещё не глядя прямо.

– Они называют это «первичной санацией», – сказала она. Голос у неё был невысоким, хрипловатым, как после долгого молчания или крика. – Чистка восприятия. Удаление из оперативной памяти избыточных эмоциональных данных.

Она повернула голову, и их взгляды встретились. Чёрные точки в её глазах, эти плавающие буквы, казалось, на мгновение сложились в слово «опасность». Её взгляд был прямым и неотрывным, и в нём Лёша прочитал не просто вызов, а интеллектуальную остроту, отточенную, как тот скальпель, что лежал на подносе. Её лицо при прямом свете оказалось не просто резким, а высеченным из камня упрямства: высокие скулы создавали впадины, где лежали тени, прямой нос с едва заметной горбинкой придавал профилю хищную четкость, а тонкие, почти бесцветные губы были сжаты в тугую нить воли. Брови, тонкие и тёмные, будто нарисованные тушью, сейчас были слегка сдвинуты, образуя вертикальную морщинку на переносице – знак концентрации, боли или того и другого вместе.

– На деле – это больно, – добавила она просто. – И стыдно. Будь готов.

– К чему? – выдавил из себя Алексей. Его собственный голос показался ему чужим, сиплым.

– К тому, что тебе будут вскрывать голову, но не скальпелем, – она коснулась пальцами своего узора. Её пальцы были длинными, тонкими, с аккуратными и острыми ногтями. На указательном пальце правой руки была едва заметная, старая чернильная клякса – след иной жизни, может быть, жизни с пером в руках. – Словами. Особыми словами. Они… входят внутрь и переставляют всё местами. Как мебель в комнате, где ты жил. Потом ты возвращаешься в неё и не понимаешь, где твоя кровать.

Она подошла ближе и села на пол, спиной к стене, напротив него. Поджала под себя ноги. Халат задрался ещё выше, обнажив колени. Колени у неё были такими же острыми и чёткими, как и лодыжки, а бёдра, скрытые тканью, угадывались в плавном, скульптурном изгибе. Лёша, против воли, заметил, как изящно выгнута её шея, как чётко проступают ключицы под тонкой тканью, образуя хрупкую чашу у основания горла. Это была красота испорченной, но не сломленной статуи. Её фигура под грубым халатом была хрупкой и в то же время плотной, собранной. Там, где у Лины были мягкие изгибы и тепло плоти, здесь читалась энергия сжатой пружины, каждая линия тела вела куда-то внутрь, к скрытому, жёсткому стержню. И эта разница, этот контраст между памятью о мягкой, яблочной нежности и этой ледяной, хрупкой, стальной собранностью, завораживали и пугали одновременно.

– Меня зовут Яра, – сказала она. – Ярослава. А ты – тот, кто не смог убить своего дрейка.

Это не был вопрос. Это был приговор. И признание.

– Лёша, – пробормотал он. – Алексей. Он… он защитил меня.

– Он исполнил свою дхарму, – отрезала Яра. В её голосе прозвучала неожиданная твёрдость. – А ты предал свою. Не ту, что тебе назначили. Ту, что у тебя внутри. За это система тебя никогда не простит.

– Дхарму? – переспросил он, не понимая. Это было слово из старых, запретных книг, которые он листал украдкой в архивных запасниках.

Она проигнорировала вопрос. Вместо этого указала пальцем вверх, в пространство над его головой.

– Один. Архетип творца. Начала. Они не знают, что это значит. Но я знаю. Игроки в «Хой» знают.

– Хой? – Лёша нахмурился. Ещё одно непонятное слово.

– Запретная практика. Чтение кодов. Ты, сделал первый ход в самой опасной игре этого мира. – Она наклонилась вперёд, и её шёпот стал лезвием, разрезающим тишину. От неё пахло не лекарствами, а чем-то сухим и чистым, как старые страницы и полынь, упрямством и неподчиненим. – Цифра над тобой – не приговор. Это твой миф. Твоё оружие. Они хотят его стереть. Не дай им.

«Не дай им», – эхом отозвалось внутри. Его внутренний голос, тот, что отказывался убивать, схватился за эти слова, как утопающий за соломинку. «Оружие? – спросил он сам себя. – Это, что ли, оружие? Видеть, как всё вокруг болит?» – «Нет, – ответил другой голос, тихий и новый. – Видеть – это знать. А знать – это уже сила. Она это понимает. Слушай».

Дверь открылась, прервав её. На пороге стояли двое в белых балахонах с капюшонами, низко надвинутыми на лица. Глаз не было видно, только тёмные прорези. Лёша, сквозь химический туман в голове, успел зафиксировать их эмоциональные следы. Они были странными – не живым цветом, а мерцающей серой сталью, рваными, как старая перфолента. Как будто даже их базовые реакции прошли процедуру «коррекции» и были заменены на синтетические, шаблонные паттерны.