Домовой и проклятие умного дома

– Привет, – сказал он, подходя так близко, что она инстинктивно отпрянула.

– Привет… – она сделала шаг назад. – Я хотела поговорить. После сеанса с тобой что-то… не так.

– Со мной всё нормально, – он усмехнулся одним уголком рта.

– Нет, – она покачала головой, – я чувствую. Мне снятся кошмары. Там… ты. И ещё кто-то. Я думаю, мы открыли не ту дверь. Надо закрыть.

– Закрыть? Ты серьёзно? – Он шагнул вперёд, сокращая дистанцию до нуля, и взглянул ей прямо в глаза.

– Виталя… Мне страшно.

– А мне – нет. И знаешь, что самое смешное? Раньше ты сама хотела, чтобы было страшно.

– Я… не знала… – Ей стало трудно дышать. В его глазах не было зрачков – только бездонная тьма, в которой отражалось её собственное лицо.

– Не знала, – повторил он. – А теперь знаешь.

Она сглотнула.

– Виталик, остановись…

Он улыбнулся – медленно, без тени радости, обнажив ровные зубы.

– Остановиться? Да я ещё ничего не начинал.

Алина попыталась сделать шаг назад, но ноги не двигались. В её широко раскрытых глазах отразилось то, чего она боялась – полное, парализующее бессилие.

Парень склонил голову набок, с любопытством хищника, наблюдающего за предсмертной дрожью добычи.

– Скажи спасибо, что мне сейчас не до тебя.

Он наклонился чуть ближе, почти к самому уху:

– Иди. Я сам скажу, когда ты понадобишься.

Она сорвалась с места и побежала, не оглядываясь, спотыкаясь о собственные ноги. Его утробный смех – низкий, как со дна глубокого колодца – настиг её уже за поворотом.

Когда она скрылась, Виталик медленно поднял взгляд на низкое, свинцовое небо. Внутри бушевал жар. Сила слушалась его. Теперь он был не просто человек. Он был нечто большее.

***

Вечером того же дня они втроём сидели на ржавых качелях в заброшенном парке, попивая тёплое пиво из банок. Виталик откинулся на спинку, его лицо терялось в сгущающихся сумерках.

Он рассказал приятелям всё, что произошло с ним после сеанса.

– Теперь всё изменится, – говорил он, качнувшись на скрипучих цепях. – Я уже многое могу. Почти всё.

– Что, например? – осторожно спросил Рыжий.

– Например, могу взглядом заставить человека заткнуться, – он в упор уставился на Рыжего.

Тот заметно поёжился.

– Со временем всё поймёте. Мне надо только немного окрепнуть. Я чувствую, мы сможем всё здесь прибрать к рукам. Начну со своего дома. Потом – район, потом весь город, а дальше посмотрим.

Глаза у него горели странным болотным светом.

Рыжий с Паклей сидели молча, боясь поднять на него глаза. Они опасались его и в то же время чувствовали в нём зарождающуюся силу.

– Если будете мне помогать, будете в шоколаде. Надо только делать, что говорят.

– Да мы согласны, – закивал Рыжий. – Только чё делать-то?

– Для начала надо присмотреть за этой Готкой. Мне не нравится её настрой. Только без фанатизма. Чтобы в глаза не бросалось.

– Конечно, Веля, – пробормотал Рыжий. – Приглядим. Только… На что конкретно смотреть?

– С кем ходит. О чём треплется. Если появится кто новый – сразу мне говорите.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

– И ещё, – произнёс он с ледяной чёткостью. – Я вам больше не Веля. Зовите меня Босс.

Пакля нервно хмыкнул.

– Да, Ве… Да, Босс, – прохрипел он. – Я… наверное, пойду. Меня там…

– Сиди. Пойдёшь, когда я скажу.

Рыжий молчал. Этот новый Виталя-Босс – пугал его до мурашек. Но сквозь страх пробивалось и другое чувство – рабское восхищение. Он чувствовал за этим парнем силу, опасную силу. И часть его, подлая и подхалимская, уже готова была прильнуть к ней, как к единственному источнику тепла в надвигающемся холоде.

Глава 6

С каждым днём в доме Поздняковых становилось тяжелее. Воздух густел, свет тускнел даже в солнечное утро. У малышей начались странные простуды, Мила возвращалась из школы с головной болью, а сама хозяйка уставала так, будто разгружала вагоны.

Щур видел всё яснее: от Виталика тянулась тонкая, едва заметная нить тьмы, оплетая комнаты, она вилась вокруг дверных косяков, ступеней, оконных рам. Дом покрывался чёрной сетью, и чем сильнее становился мальчишка, тем слабее становился сам домовой.

Особенно отчётливо это проявлялось в системах умного дома. То колонка вдруг, без команды, заводила старинный романс. То пожарная сигнализация внезапно взвывала среди ночи, выгоняя перепуганных домочадцев в халатах на улицу.

– Виктор, когда ты уже вызовешь ремонтников? Сколько можно на улицу бегать по ночам! – Каждый раз кричала Марина.

– Да приезжали они, смотрели, говорят, всё работает, – огрызался тот.

Робот-пылесос носился по комнатам, пугая кота, словно преследовал невидимую цель. Телевизор и чайник включались ни с того ни с сего, раздражая хозяев. Техника жила своей жизнью, отражая сбои в самой душе дома.

Виктор Николаевич списывал это на старую проводку, обещая жене всё починить. А домовой пытался бороться: шептал заговоры у порога, насыпал соль в щели, навевал сон покоя. Хотя и сам понимал – это лишь отсрочка, как латка на гнилом рубище. Иногда это помогало на одну ночь, но утром всё возвращалось. Навь был сильнее. Его питала родная кровь – та самая, что текла в жилах у Виталика.

Щур знал: если парень окончательно поддастся, Навь обретёт тело и силу. Тогда дом станет его крепостью.

Отчаявшись, старик решился на крайний шаг – обратиться к самому сильному духу, которого знал – к Лешему. Только он мог перевесить чашу весов. Но перетянуть его на свою сторону было делом почти невозможным.

Поздним вечером, когда дом стих, Щур скользнул во двор и направился к лесной кромке. Там воздух был иным: густым, влажным, полным шорохов и неясных голосов.

Леший сам вышел навстречу – высокий, сутулый, словно собранный из коры и корней. Волосы его походили на мох, а глаза светились тускло-зелёным. Он двигался медленно и беззвучно, и казалось, что каждое дерево вокруг шевелится в такт его шагам.

– Чего пришёл, Щур? – голос его был глухим, как эхо в пещере.

– Беда в дом лезет, – прямо сказал домовой. – Навь дорогу нашёл через мальчишку. Если он окрепнет, тьма разрастётся. И лес твой в стороне не останется.

Леший усмехнулся, скрипнув, как дуб на ветру:

– Дом – твоя забота. Лес – моя. Пока костров не жгут и деревья не валят, до людской беды мне дела нет.

– Но Навь не остановится, – настаивал Щур. – Сначала дом, потом улица, а там и до леса доберётся. Я один не выдержу.

– Много лет живёшь тут, – наклонил голову лесной хозяин. – Каждый раз со своей бедой ко мне бежишь. Хранишь дом – храни и дальше. Мне людская жизнь чужда.

Щур сжал кулаки. Холодная ярость подкатила к горлу.

– А лесной пожар тебе тоже чужой? Или забыл, откуда у Игната такая лютая злоба к моему дому и ко всему, что его окружает? Он ведь горел в том огне, когда тебя хотел уничтожить!

Воздух вокруг Лешего застыл. Шелест листьев стих.

– Помню, – прогремел он глухо.

Он стоял недвижимо. В его потухших глазах пробежали отсветы того старого пожара. Молчание затянулось.

– Я не знаю, Щур, как тебе помочь. Не хочу я старое ворошить. Вы сами затеяли всё это, сами и разгребайте.

– Хотя бы забери свою Шишу! Она только хуже делает. Кузьма её выгнать не может, а значит и помочь мне как следует не в силах.

– Так он сам её позвал, дурачок, – фыркнул Леший. – На что рассчитывал? Как звал, так пусть и выгоняет. Она уже не моя, я ей не указ.

Щур выдохнул тяжело, не решаясь на резкость.

– Запомни мои слова. Когда Навь укоренится, поздно будет.

Лесной хозяин отвернулся и растворился в тени стволов.

– Каждый своё хранит, – донёсся из чащи глухой безразличный голос.

И вновь стало тихо. Щур остался один на опушке, с пустотой внутри. Лес закрылся перед ним, чужой и равнодушный. Домовой чувствовал: теперь у него могли отнять дом. А вместе с ним исчезнет и он сам.

Глава 7

Виктор Николаевич сидел в своём кабинете, уставившись в стену, где висел портрет прадеда. Смотрел и не видел – взгляд скользил мимо сурового лица, застревая где-то в трещинах штукатурки. Уже несколько дней его не отпускало чувство, которое он про себя называл депрессией, хотя больше всего оно походило на жизнь в доме, медленно расходящемся по швам.

«Когда всё пошло не так?» – спросил он себя.

Ведь снаружи всё выглядело правильно. Большой, надёжный дом. Стабильно работающая компания – «Поздняков и К», доставшаяся ему от отца, как фамилия или форма носа. Дело, которое он должен был держать. Но что-то внутри давно перекосилось, и теперь это чувствовалось почти физически.

Он снова перевёл взгляд на портрет. Прадед смотрел строго, даже неприязненно: окладистая борода, тяжёлые брови, жёсткий, всезнающий взгляд. Виктор вдруг ясно понял, как тот сумел построить своё хозяйство в те далёкие времена. У него, должно быть, всегда всё было под контролем. Без сомнений, без колебаний.

Отец – Николай Поздняков – был таким же. Всегда знал, как надо. Виктор в своё время пытался сопротивляться, как положено подростку: футбол, тренировки, мечты о другой жизни. Он и правда любил футбол. Но отец сказал коротко и безапелляционно: «Нет. Будешь продолжать наше дело».

И он продолжил.

Бизнес ему никогда не нравился. Клиенты, подрядчики, бесконечные переговоры, найм людей – всё это казалось чужим, как плохо сидящий костюм. Даже теперь, сидя в отцовском кабинете, за тем же массивным столом, обитым зелёным сукном, он не чувствовал себя хозяином. Единственное, что он позволил себе изменить, – это поставить самый мощный и дорогой компьютер. Но и он не спасал: экран светился, цифры менялись, а ощущение пустоты только усиливалось.

Компания рушилась не с грохотом – с тихим, почти вежливым скрипом. Формально у него было всё, чем стоило гордиться. Но он не чувствовал, что это его. После внезапной смерти отца всё ещё какое-то время катилось по инерции. Постоянные клиенты, старые сотрудники – система держалась сама. А потом что-то сдвинулось. Медленно, почти незаметно. Он понимал, что нужно всё менять, но не знал – что именно и с какой стороны подступиться.

Теперь из когда-то шумного офиса доносились лишь редкие звонки – требовательные, настойчивые, с напоминанием о долгах.

Клиенты, с которыми он работал годами, вдруг стали чужими. Вежливо улыбались, кивали, а потом исчезали. Виктор поймал себя на том, что в приёмной больше не пахнет свежим кофе – только пылью и неудачей. Тем самым запахом, о котором в семье говорили шёпотом, мол, именно так пахнут дома перед разорением.

Впрочем, он не позволял себе выглядеть сломленным. На встречах говорил уверенно, строил планы. А возвращаясь в кабинет, тяжело опускался в отцовское кожаное кресло. Оно было ему велико – не по размеру, а по сути. Иногда, в тишине, ему чудилось, что в складках кожи ещё держится терпкий запах родительского одеколона и сигарет – немой упрёк и напоминание о том, как надо сидеть, говорить, приказывать.

Утреннее совещание добило его окончательно.

Молчаливый бухгалтер Семён Ильич – человек-архив фирмы – молча положил перед ним отчёт. Его жилистый палец постучал по графе «кредиторская задолженность».

– Виктор Николаевич. Пора либо продавать склад на Уральской, либо искать инвестора. Иначе к Новому году будем свет отключать. Как прикажете?

Эти слова – «как прикажете» – прозвучали издевательски. Эхом из прошлого. Отец бы знал. Отец бы нахмурился, перебрал бы чётки, и решение возникло бы само собой.

Виктор же почувствовал, как под взглядом старика сжимается желудок. Он отодвинул бумаги.

– Разберёмся. Давайте сначала с долгами Артёма решим.

– С Артёмом, – Семён Ильич медленно поднял на него глаза, – мы уже год «решаем». Он теперь у «Стройкомплекса» берёт. У них скидки.

– У них качество хромает! – резко бросил Виктор и сам услышал в своём голосе фальшь.

– Хромало, – спокойно поправил бухгалтер. – Уже исправились. Пока мы тут разбирались.

Виктор собрался и, ни с кем не попрощавшись, поехал домой. Он нарочно громко хлопнул дверью, выходя из машины, но звук лишь подчеркнул пустоту.

В прихожей пахло влажным деревом и тушёной капустой – запах детства, запах застоя. Он повесил пальто на вешалку, которую прадед вырезал в виде медведя, и рука на миг задержалась на потёртой лапе. Из кухни донёсся голос Марины:

– Виктор, ты?

– Я.

– Зайди, пожалуйста.

Она стояла у раковины, спиной к нему. На столе лежала раскрытая тетрадь Милы с нотами. Виктор мельком увидел размашистый почерк учительницы: «Старайся! У тебя потенциал!».

– Посмотри на это. – Марина не обернулась, лишь кивнула в сторону угла у плиты.

Там от стены отстал широкий, безобразный пузырь обоев. Но страшнее были не они, а то, что открылось под ними. Сырая штукатурка была не просто серой – её испещряли чёрные точки плесени и желтоватые разводы, похожие на бледную, изъязвлённую кожу, на сплетение больных вен. Дом не просто старел. Он болел – и болезнь выходила наружу.

– Опять, – буркнул Виктор, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

– Да «опять». Это плесень, Виктор. Дети по ночам кашляют. Надо срывать всё до балок…

– Знаю я, что надо! – перебил он, резко щёлкая замком портфеля. Замок в последнее время тоже заедал. – Ты думаешь, я слепой? Сейчас не до…

Он открыл рот. В горле стояли слова: «Я не справляюсь. Я банкрот». Но в этот миг взгляд скользнул по стене, мимо трещины, к старой фотографии в раме – отец и дед у входа в дом, строгие, незыблемые. Слова застряли, ссохлись, рассыпались прахом. Вместо них из груди вырвалось привычное и беспомощное:

– …Не до ремонта. Разберёмся.

Марина наконец повернулась. И он увидел, что в раковине, в воде, лежала старая разбухшая папка. Она молча достала мокрый, полупрозрачный лист. Сквозь него проступали знакомые заголовки: «Романс», «Этюд № 3». Её юный, воздушный почерк стал расплывшимся призраком.

– Сегодня доставала с антресолей, – тихо сказала она. – Хотела Миле показать. А они все… промокли. Пропали.

– Купим новые, – автоматически выдавил Виктор.

– Не в нотах дело. – Она бросила мокрый комок в мусорное ведро. Звук был тихим и окончательным. – А в том, что здесь всё медленно гниёт. И музыка, и обои… И, кажется, мы сами.

Он хотел крикнуть, схватиться за что-нибудь, удержать, но мог лишь смотреть, как её пальцы – когда-то быстрые и ловкие на клавишах – теперь медленно, почти ритуально, вытирают стол.

Её сцена съёжилась до размеров кухни. Его империя – до кабинета с портретом прадеда, перед которым он вечно чувствовал себя не наследником, а несостоятельным двойником, запертым в роли, которая ему велика.

И где-то в стенах, в самой сердцевине этого болеющего дома, чёрная тень Нави зевнула от сытости, готовясь к последнему поглощению.

С детьми было ещё труднее. Младшие болели без конца, и Виктор чувствовал себя беспомощным. Виталик же вовсе превратился в чужого монстра.

Накануне Виктор зашёл к нему в комнату.

– Сын, нам надо поговорить. Учёбу ты забросил, дома почти не появляешься…

Виталик, не отрываясь от экрана компьютера, бросил через плечо:

– А тебе какое дело? Своими делами займись. Или там уже всё окончательно развалилось, и ты решил ко мне пристать?

Виктор вспылил:

– Ты как с отцом разговариваешь? – он ударил кулаком по столу. – Я здесь хозяин!

Виталик поднял глаза. В этот миг они стали абсолютно чёрными, и слова прозвучали уже чужим голосом:

– Ошибаешься. Ты здесь уже не хозяин. Это теперь не твой дом… и не мой.

Воздух в комнате стал душным, и Виктор почувствовал, что не может дышать. Он попятился и выскочил из комнаты сына в коридор.

Щур, следивший за ними из-за дверного косяка, видел, как от Виталика протянулась чёрная нить, вьющаяся к зеркалу, где отражение мальчика улыбнулось криво, хотя лицо оставалось каменным. Домовой попытался перерезать нить шепотом: «Уйди, Навь, не тронь ребёнка», но нить лишь задрожала, а Щур почувствовал укол в груди, словно тьма коснулась его самого. «Он уже здесь, в крови», – подумал Щур, отступая в тень.

Даже Мила, которая всегда была для Виктора лучиком света, теперь бледнела, теряла силы.

Всё чаще приходя домой, Виктор заставал девочку одну в тёмном зале. Она обычно сидела в сумерках, обняв колени, и смотрела в окно.

– Дочка, что-то случилось? – спросил он однажды, садясь рядом.

Мила лишь пожала плечами, не глядя на него.

– Не знаю, пап. Почему-то мне в доме стало неуютно. Кот теперь со мной не играет, сидит под диваном всё время, почти не ест. Филя вообще в дом не заходит. Музыка меня не радует больше. Может быть, у нас кто-то плохой поселился?

– Ну что ты, дочка, кто у нас мог поселиться? Просто сейчас такой период, на работе не ладится, малыши болеют, мама нервничает из-за этого.