Завещание

Ярослав Мудрый

Завещание

Предисловие

История – это не только хроники дат и битв, но и история людей, чьи решения, страхи и мечты формировали судьбы народов. Ярослав Владимирович, прозванный потомками Мудрым, – фигура, возвышающаяся над эпохой раннего русского средневековья, но при этом остающаяся удивительно земной и человечной. Мы знаем о нем из летописей, саг, грамот и археологических находок, но между строк этих источников – целая жизнь, которую можно лишь осторожно реконструировать.

Данная книга – попытка такого исторического путешествия. Это не фэнтези и не альтернативная история. Это художественное повествование, строго следующее известным фактам, но вдыхающее в них плоть, кровь и дух того времени. Каждый значимый эпизод – от рождения в киевской княжеской семье до последних дней – основан на данных «Повести временных лет», новгородских и скандинавских хроник, византийских документов, трудов современных историков (от Карамзина до самых свежих исследований). Где история молчит – а молчит она часто, – используется осторожная реконструкция, основанная на быте, нравах, материальной культуре и политических реалиях Руси XI века.

Перед нами не памятник, а человек: хромой от рождения князь, страстный библиофил и строитель, дипломат и воин, который прошел через братоубийственную войну, утвердил закон и веру, породнился с королевскими домами Европы. Он создавал государство не только мечом, но и мыслью.

Итак, откроем же древнюю, чуть потрескавшуюся от времени дверь и перенесемся в мир, где пахнет воском свечей и дегтем кораблей, слышен звон мечей и церковное пение, где решается судьба земли, которую назовут Россией.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ДЕТИНЕЦ

Зима 1015 года от Рождества Христова. Новгород.

Холод пробирался сквозь дубовые стены терема, несмотря на то, что в глиняной печи-каменке весело потрескивали березовые поленья. Дым тянулся к черному отверстию в потолке, но часть его все равно оставалась внизу, смешиваясь с запахом воска, мокрой овчины и пергамента.

Ярослав, князь новгородский, сидел на резной лавке, подложив под хромую ногу туго набитую волчьим мехом подушку. Перед ним на столе, покрытом грубым полотном, лежали развернутые листы. Это была греческая хроника, привезенная с Афона, и он с трудом, буква за буквой, вникал в смысл написанного. Знание греческого давалось ему нелегко, но упрямство было одной из главных черт его характера. Он чувствовал ответственность не только за землю, но и за знание.

– Княже!

В дверь, не дожидаясь ответа, вошел воевода Вышата, весь в инее, с седыми от мороза усами. За ним ворвалась струя ледяного воздуха.

– Вести из Киева. От твоего отца.

Ярослав медленно отложил пергамент. В его спокойных, глубоко посаженных глазах вспыхнула тревога, которую он тут же погасил. Владимир Святославич, креститель Руси, великий князь киевский, был болен. Все это знали. И все понимали, что его уход откроет ящик Пандоры. У Владимира было двенадцать сыновей от разных жен. И только один великий стол.

– Что с отцом? – голос Ярослава был ровным, но Вышата уловил в нем напряжение.

– Гонец говорит, что держится еще. Но сил мало. В Киеве… – воевода понизил голос, – в Киеве уже шепчутся. Бояре смотрят то на Святополка Туровского, что в Киеве при отце, то на Бориса Ростовского, любимца дружины. А некоторые поглядывают и сюда, в Новгород.

Ярослав молча кивнул. Он, третий по старшинству, получил Новгород – второй по значению город Руси. Но это было и проклятие. Новгородцы, гордые и независимые, были скоры на бунт. И именно они, по договору со времен его деда, Святослава, имели право призвать князя, но и прогнать его. Здесь он правил не как самовластец, а как первый среди равных, постоянно балансируя между боярскими родами и вечевым колоколом.

– А что Святополк? – спросил Ярослав. Сводный брат, старший по матери, но рожденный от греческой монахини, насильно взятой в жены Владимиром. Человек честолюбивый, мрачный, уже замешанный в заговоре с печенегами и отсидевший за то в порубе. Ярослав не доверял ему ни на йоту.

– Сидит в своем туровском дворе в Киеве, но глаза горят. Он как волк на привязи. Ждет.

– Борис?

– Борис с отцовской дружиной стоит у Альты. Печенеги опять зашевелились. Он далеко от Киева. Если что случится…

Ярослав поднялся, опираясь на посох с серебряным набалдашником. Хромота, полученная при рождении, не мешала ему быть сильным. Он подошел к небольшому волоковому оконцу, затянутому бычьим пузырем, и отодвинул заслонку. За ним лежал Новгородский детинец, засыпанный снегом, темные срубы церкви Святой Софии, которую он только начал отстраивать в камне вместо сгоревшей деревянной. За стенами – широкий, скованный льдом Волхов, а за ним – бескрайние леса, его земля, его опора.

Он думал не о власти как о даре, а о власти как о долге. Он видел, как его отец, Владимир, из последних сил удерживал огромную, лоскутную державу от распада. И он понимал: после его смерти держава эта рассыплется, если не найдется рука, достаточно твердая и достаточно умная, чтобы собрать ее снова. Рука, которая будет не только держать меч, но и писать законы, строить храмы не для показухи, а для души, и торговать с немцами и греками на равных.

– Созови посадника, тысяцкого и старейшин, – обернулся он к Вышате. – Тихо. Не на вече, а здесь. И вели готовить ладьи. Не все, а самые ходкие. И закупить у варяжских гостей добрую сталь для мечей. Делать это без шума.

– Княже? Ты думаешь…?

– Я не думаю, Вышата. Я знаю. Отец мой скоро отойдет к Господу. И когда это случится, брат на брата пойдет. И первым обнажит меч тот, кто в Киеве. А нам здесь, в Новгороде, надо быть готовыми. Или нас сомнут.

В его словах не было горячности. Была холодная, расчетливая осторожность. Он был сыном Владимира-язычника и Рогнеды-полочанки, воспитанным в христианской вере, но в душе его жила древняя, северная стойкость. Он был варягом по крови и славянином по духу, князем по праву и книжником по призванию.

– Мы будем готовы, – твердо сказал Вышата и вышел.

Ярослав снова взглянул в окно. Сумерки сгущались над Новгородом. Где-то там, за тысячу верст, угасал его отец. И загоралась звезда великой смуты. Он сжал рукоять посоха. Ему было тридцать шесть лет. Пройдут долгие четыре года кровавой борьбы, прежде чем он вступит в Киев. Но первый шаг к тому, чтобы стать Мудрым, он сделал именно сейчас, в этой тихой горнице, поняв, что время чтения закончилось. Начиналось время действия.

А на столе, освещенная дрожащим пламенем лучины, лежала раскрытая греческая хроника. Строчка, на которой он остановился, гласила: «Мудрый правитель строит свои стены не из камня, а из закона и справедливости». Он это запомнит.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ВЕЧЕВОЙ КОЛОКОЛ

Весна 1015 года. Новгород.

Лед на Волхове потемнел, налился водой и с глухим, похожим на далекие раскаты грома, гулом начал ломаться. Город просыпался от зимнего оцепенения вместе с рекой. Смолистый запах дегтя и свежего теса смешивался над берегом, где в затонах кипела работа. Здесь, под присмотром посадника Константина Добрынича, внука легендарного воеводы Добрыни, конопатили и оснащали ладьи – не широкие, тяжелые насады для караванов, а легкие, стремительные «зайцы», способные идти и на веслах, и под парусом, скользя по самым мелким речным протокам.

Ярослав стоял на крутом яру, опираясь на посох, и наблюдал. Его взгляд был спокоен, но ум работал безостановочно, как жернова на княжеской мельнице. Каждая деталь имела значение: сколько воинов вместит ладья, как быстро можно выгрузить коней, хватит ли запасов сушеной рыбы и крупы на две недели пути до Смоленска.

Рядом с ним, тяжело дыша после подъема, стоял толстый, рыжебородый Сбыслав, тысяцкий, командующий новгородским ополчением.

– Народ ропщет, княже, – сказал он без предисловий, вытирая пот со лба. – Шепчут, что готовишься к войне не против чуди или варягов, а против своих. Против братьев. Это не по нраву многим. Миром живем, торговля идет. Зачем кровь?

Ярослав не отрывал взгляда от реки.

– Спроси у них, Сбыслав, хотят ли они, чтобы в Новгороде сел Святополк? Или чтобы печенеги, которых он на нас наведет, как водил уже однажды, их жен и дочерей в полон увели? Хотят ли они, чтобы киевские бояре их данью новой обложили, похуже, чем при отце моем? Новгород силен волей своей. А где сила, там и зависть. Нас либо сломят, либо мы будем сильнее всех. Третьего не дано.

– Так и скажу? – усмехнулся тысяцкий.

– Скажи иначе. Скажи, что я, Ярослав, дань киевскую платить не стану, если в Киеве сядет князь-крамольник. Что новгородская казна останется в новгородских сундуках. Что я ручаюсь за их договоры с готландцами и немцами. И что дружину набираю не для войны, а для охраны пути «из варяг в греки». Пусть думают, что я их интересы блюду. А это и есть правда.

Сбыслав тяжело кивнул. В этой прямой, как дубовый столб, логике была сила. Новгородцы ценили выгоду выше родственных чувств.

Внизу, на площади перед недавно срубленной церковью Иоакима и Анны, начал собираться народ. Звонарь уже взялся за веревку вечевого колокола. Звон был неспешным, созывающим, а не тревожным.

– Идут, – тихо сказал Вышата, появившись с другой стороны. На нем был простой, но крепкий кожаный доспех, поверх – синий плащ с медово-желтой вышивкой, знаком княжеского дома.

– Весть пришла. Из Киева. Отец твой, князь Владимир, преставился. Внезапно. Был на охоне на Берестовом, слег и за три дня отошел.

Ярослав закрыл глаза. Не для молитвы. Чтобы усмирить внезапный, горячий укол в груди. Не любовь – слишком холодны были их отношения последние годы. Но что-то большее: конец эпохи. Конец той огромной, неловкой, но прочной конструкции, которую отец держал на своих плечах. Теперь рухнула последняя скрепа.

– Когда? – спросил он, открыв глаза. В них не было слез, только сталь.

– Неделю назад. Гонец скакал, не щадя коня. В Киеве уже все решено. Бояре и митрополит… возвели на стол Святополка.

Тишина повисла между ними, наполненная только гулом с реки и нарастающим гулом толпы внизу.

– А Борис? – наконец спросил Ярослав.

– Вернулся с Альты к Киеву. Стоит с дружиной под городом. Не идет ни брать власть силой, ни присягать Святополку. Ждет. Дружина отцовская готова за него идти на штурм, а он… молится и говорит, что не поднимет руки на брата старшего.

Ярослав резко выдохнул, почти со свистом. В этом жесте была и досада, и презрение, и капля непонимания. Борис, его младший брат, добрый, набожный, любимец отца… и совершенный негодяй для дела государственного. Его смирение в такую минуту было хуже предательства. Оно развязывало руки Святополку.

– Он подписал себе смертный приговор, – холодно констатировал Ярослав. – И нам тоже. Теперь Святополк, укрепившись в Киеве, будет вырезать всех, кто может иметь право на стол. По старому обычаю. И мы в этом списке – вторые.

Он повернулся и медленно, тщательно выбирая, куда ставить посох, чтобы не поскользнуться на подтаявшем снегу, пошел вниз, к площади. Вышата и Сбыслав шли за ним, как тени.

Вече уже кипело. Несколько сотен мужчин – бояре в меховых шапках, купцы в заморских кафтанах, простые уличане в грубых свитах – стояли, галдя. На лицах читались тревога, недоверие, ожидание. Когда Ярослав поднялся на специальный помост – «степень» – шум начал стихать.

Он не стал кричать. Он говорил ровно, громко, так, чтобы слова падали, как камни, в наступившую тишину.

– Новгородцы! Пришла весть горькая. Преставился князь Владимир, креститель земли нашей, отец мой.

По толпе прошел глухой ропот. Многие перекрестились.

– В Киеве, без совета со мной, без воли братьев наших, сел на отцовский стол Святополк.

Ропот стал громче, в нем послышались гневные нотки. Новгород ревниво оберегал свое право выбора.

– Знайте же и это: брат наш Борис, кого отец любил и кому дружина верна, стоит у Киева и не противится сему беззаконию. Думает, видно, по-христиански.

Ярослав сделал паузу, дав этим словам просочиться в сознание. Он предлагал им не просто факт, а оценку: в Киеве – узурпатор, а законный наследник – слаб и непрактичен.

– Я же, – продолжил он, и голос его зазвучал тверже, – стою здесь. Перед вами. Как стоял все эти годы. И спрашиваю не как князь, а как ваш наемный воевода, коего вы сами призвали: что будете делать? Примете волю киевских бояр? Будете платить дань Святополку, о чьей душе вам известно? Или… – он снова сделал паузу, обводя толпу взглядом, – или будете сами держать свою судьбу? Со мной или без меня – ваша воля. Но знайте: если я пойду, то пойду не за великим княжением. Пойду за правдой отцовского завещания и за вашей новгородской волей, которую Киев хочет сломать. И пойду не один. Со мной пойдет вся, кто захочет, сила новгородская. А кто захочет остаться – оставайтесь. Ждите нового князя из Киева.

Он умолк, дав своим словам осесть. Он не просил, не умолял. Он ставил их перед выбором, как ставят перед выбором равных. И в этом была гениальная расчетливость. Он играл на их гордости, на их страхе потерять вольность, на их меркантильности. Война из династической превращалась в войну за свободу Новгорода.

Первым крикнул молодой боярин из Людина конца, чей отец погиб в стычке с варягами-наемниками, которых когда-то привел Святополк:

– Не хотим Святополка! Он враг Новуграду!

И будто прорвало плотину. Крики «Не хотим!», «За тебя, Ярослав!», «С нами князь!» понеслись над площадью. Старейшины переглядывались, видя народный порыв. Это было рискованно. Но и отступать теперь было смерти подобно.

Посадник Константин поднял руку, и шум немного утих.

– Князь сказал правду. Без воли нашей в Киеве сел князь. И первой его думой будет не благо земли, а крепление власти. А крепить ее будет на нашей шее. Вече решило: идем с Ярославом! За свою правду!

Гул одобрения стал оглушительным. Ярослав стоял неподвижно, лишь слегка кивнул. Сердце его билось часто, но не от восторга, а от холодного осознания: колесо тронулось. Обратного пути не было. Путь к Киеву, к мудрости и славе, начался здесь, на этой грязной весенней площади, и он будет уложен трупами братьев. Такова была цена державы.

Он посмотрел на север, откуда дул холодный ветер. Оттуда, с Балтики, скоро должны были прийти его наемники-варяги во главе с Эймундом. Еще один необходимый и опасный шаг. Государство строилось не только на правде, но и на чужеземной стали.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КРОВЬ У ЛЮБЕЧА

Осень 1016 года. Любеч на Днепре.

Туман, холодный и влажный, как саван, поднимался с болотистых берегов Днепра, скрывая и лагерь новгородской рати на левом берегу, и высокий правый берег, где у стен княжего града Любеча стояли шатры и стяги Святополка.

Ярослав стоял на корме своей ладьи, вытащенной на гать. До его лица не доходило и тени волнения. Он был облачен в добрый, но без излишеств кольчужный доспех, поверх которого был накинут темно-синий плащ. На боку висел длинный, чуть изогнутый скандинавский меч, подарок конунга Олава. Скандинавы – его варяжская наемная дружина – расположились чуть поодаль, у своей флотилии. Их предводитель, Эймунд Рёгнвальдсон, высокий норвежец с лицом, изборожденным шрамами, уже докладывал об увиденном.

– Берег высокий, княже. Подъем крутой. Они успели укрепить частокол. Конницы у них много – киевская и дружины туровских бояр. У нас же… – Эймунд развел руками, указывая на основные силы – новгородскую пешую рать, – …у нас «стена щитов». Крепка в поле, но на подъеме под ударом конницы – уязвима.

– Значит, не пойдем в лоб, – спокойно ответил Ярослав. Его взгляд скользил по туманной глади реки. – Они ждут, что мы ударим с берега, где наши ладьи. Что конница оттеснит нас в воду.

– А как иначе? – спросил Вышата. – Обойти нельзя – река, болота.

Ярослав повернулся и посмотрел на юг, вниз по течению, где туман клубился особенно густо.

– Спроси у новгородских кормчих, которые каждый год проводят караваны через эти пороги. Есть ли между берегом и островом там, в протоке, мели, на которые можно высадиться скрытно? Не всем отрядом, а тремя-четырьмя ладьями с лучшими людьми.

Эймунд, слушавший через переводчика, вдруг усмехнулся, обнажив редкие зубы.

– Хитро. Как в саге. Маленький отряд в тыл, чтобы посеять панику и отвлечь. А главный удар…?

– Главный удар нанесем здесь. Но не с берега. Мы построим мост.

Вокруг воцарилось недоуменное молчание.

– Мост? Из ладей? – первым сообразил Константин Добрынич.

– Да. Свяжем ладьи крепкими канатами, настелим настил из досок и плах. Будем не высаживаться на их берег, а идти на него по воде, как по земле. Нашу «стену щитов» они не смогут смять конницей, пока мы на плавучем мосту. А когда сойдем на берег – будет уже поздно.

Расчет был на дерзость и скорость. Святополк, уверенный в высоте своего берега и силе конницы, не ждал такой наглости от «хромого книжника» из Новгорода.

Подготовка заняла всю ночь. Работа кипела в строгой тишине, под прикрытием тумана и небольшого отряда лучников, скрывавшего шум. Новгородцы, привычные к речному делу, работали быстро. К рассвету от левого берега к правому тянулся неровный, но прочный плавучий мост из сорока связанных ладей.

Святополк же провел ночь иначе. В его шатре пировали бояре, уверенные в завтрашней победе. Сам князь, человек нервный и мнительный, уже успел получить вести от своих лазутчиков: Ярослав снялся с лагеря и, видимо, пытается искать брод южнее. Это укрепило его в мысли, что брат не решится на прямой штурм.

Когда на рассвете туман начал рассеиваться, часовые на частоколе увидели то, во что сначала отказались верить. От противоположного берега, медленно, словно мифический змей, двигалась по воде плотная, щетинящаяся копьями масса. Новгородская пешая рать, построенная в сомкнутый строй, шла по зыбкому настилу, держа щиты сомкнутыми. Впереди, под личным стягом Ярослава – вышитым золотом трезубцем, – шли варяги Эймунда в своих стальных шлемах, и сам князь, опираясь на копье как на посох.

Раздался отчаянный крик, забили в набат. В стане Святополка началась суматоха. Конница, главная надежда, оказалась бесполезной на крутом обрыве над самой водой. Всадников спешно спешивали, они совались в беспорядке к краю обрыва, пытаясь осыпать наступающих стрелами.

Но Ярослав предвидел и это. По его приказу лучшие новгородские и варяжские лучники, укрытые за щитами передовых рядов, ответили таким густым и метким дождем стрел, что защитники берега не могли поднять головы.

Первыми на твердую землю правого берега ступили варяги Эймунда. С диким, леденящим душу воем, знакомым всем, кто слышал его под стенами далеких Миклагарда и Йорсалира, они врубились в толпу спешившихся дружинников Святополка. За ними, тяжелой, неудержимой волной, хлынула новгородская «стена». Узкое пространство между обрывом и частоколом превратилось в кровавую теснину.

Ярослав, шагнув с последней ладьи на берег, почувствовал под ногой твердую, холодную землю. Хромота его в бою была почти незаметна – годы упорных тренировок сделали свое. Он не рвался в самую сечу, как Эймунд, но был в самом центре своей дружины. Его длинный меч с глухим стуком отразил удар секиры, а ответный взмах открыл горло нападавшему. Кровь брызнула теплыми каплями на лицо. В этот миг не было ни мыслей о братоубийстве, ни сомнений. Был только хладнокровный расчет и инстинкт выживания. Он видел, как новгородцы под предводительством Вышаты ломают ворота Любеча, как конница Святополка, так и не сумевшая сойти с обрыва, в панике мечется в тылу.

И он увидел его. Святополка. Сводного брата. Того, кто сейчас стоял между ним и отцовским столом. Тот был на коне, у самого края поля, в окружении верных туровцев. Их взгляды встретились на миг через хаос боя – взгляд холодного, расчетливого стратега и взгляд безумный, полный ярости и страха.

Войско Святополка дрогнуло. Паника, начавшаяся с неожиданной атаки с воды и ярости варягов, стала всеобщей. Княжеский стяг качнулся и попятился, а затем обратился в бегство. Киевская дружина, видя это, перестала сопротивляться.

Битва была выиграна.

Ярослав стоял на окровавленном берегу, опираясь на меч, и смотрел, как его воины преследуют бегущих. Сердце бешено колотилось, но в душе была не радость, а тяжелая, свинцовая усталость. Он взял Любеч. Дорога на Киев была открыта. Но цена… Тела новгородцев и киевлян лежали вперемешку в грязи у воды. Первый акт братской войны был отыгран. Он сделал шаг к Киеву, но в этот день, среди тумана и крови у Любеча, Ярослав Владимирович навсегда потерял что-то, что уже никогда не вернуть – простую возможность быть просто чьим-то братом.

– Княже, – подошел Эймунд, вытирая окровавленный топор о плащ убитого. – Город наш. Куда прикажешь гнать беглецов?

– Не гнать, – тихо, но четко сказал Ярослав. – Собирай пленных. Раненых – наших и ихних – перевязать. Убитых – разделить и похоронить по обычаю их веры. Мы идем не разорять землю, а принимать ее. И пусть все видят разницу между мной и Святополком Окаянным.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ИЗГНАНИЕ

Лето 1018 года. Киев.

Зной стоял над городом, густой и неподвижный, как смола. Воздух над Золотыми воротами дрожал маревом. Ярослав, стоя на стене кремля, смотрел не на сверкающую лентой вдали реку, а на западную дорогу. Оттуда ждали гостей. Или судей.

За два года, прошедших с Любеча, многое изменилось. Он вошел в Киев, сел на отцовский золотом шитый стол в Софийском соборе. Принял титул Великого князя Киевского. Но тень брата, бежавшего в Польшу, не давала покоя. Святополк Окаянный нашел могущественного покровителя – своего тестя, польского короля Болеслава Храброго, мечтавшего вернуть под свою руку червенские грады, отнятые когда-то Владимиром.

Ярослав готовился. Собирал дань, укреплял дружину, налаживал отношения с печенежскими ханами, сыпал золотые гривны в их жадные руки, чтобы те ударили в тыл Болеславу. Но ханы брали золото и медлили, выжидая, кто окажется сильнее.

На столе в гриднице лежали развернутые свитки – греческие трактаты о тактике. Ярослав снова искал в них ответ, как отбить удар тяжелой латной конницы, которой славился Болеслав. Ответ был один: дисциплина, глубина построения и упорство. Но против железного кулака европейского рыцарства его пешая рать, храбрая, но рыхлая, была как плот против боевого драккара.

– Княже! Вести!

Вышата, постаревший за эти два года, вбежал на стену. На его лице была неуверенность, которую Ярослав видел впервые.

– Болеслав перешел Буг. Идет с целым войском. Немцев-наемников привел, венгров, печенегов своих. И… – Вышата замялся, – и киевские бояре, те, что присягали тебе… шепчутся. Говорят, что Болеслав идет не как захватчик, а как восстановитель законного порядка. Возвращает зятя.

Ярослав стиснул пальцы на древке копья. Это был удар ниже пояса. Удар не по дружине, а по легитимности. Болеслав выступал в роли защитника династических прав, а он, Ярослав, оказывался узурпатором в глазах колеблющихся.

– Кто именно шепчется? – Род Тукы, Шилько… Их люди сегодня не явились на смотр дружины.

Предательство. Горькая, знакомая, как хромота, часть княжеской доли. Он кивнул, не меняя выражения лица.

– Хорошо. Прикажи дружине готовиться к выступлению. Встретим их на Буге. На своей земле. А этим… – он махнул рукой в сторону Подола, где стояли терема знати, – пошли сказать: кто не с нами в походе, тот нам не друг. Им остаться в городе, запереть ворота и молиться.

Но в его голосе не было веры. Он знал: если он проиграет в поле, эти «молитвенники» первыми отворят ворота победителю.

Берег реки Буг, у Волыни.

Две рати стояли друг против друга, разделенные мелководной, но широкой рекой. Войско Ярослава было велико, но пестро: киевская дружина, новгородские полки, наемные варяги Эймунда, отряды черниговцев. Войско Болеслава и Святополка сверкало на солнце – это была настоящая европейская армия: тяжеловооруженные рыцари в кольчугах и конических шлемах, стройные копья пехоты, конные лучники.