Запах ванильной жвачки

вещей перекочевала в его квартиру, хотя официально я всё ещё числилась в

общежитии.

Он был в душе. Телефон – на столе. Экраном вверх впервые за долгое время.

Уведомление высветилось:

«Меган: Скучаю по тебе. Вчера было невероятно ❤»

Вчера.

Вчера он сказал, что задерживается на работе – он подрабатывал в юридической

фирме отца. Пришёл в полночь. Пахнул другим.

Не духами – нет, это было бы слишком очевидно. Чем-то другим. Свежестью?

Мылом, которого у нас не было?

Я списала на паранойю. Он же говорил – я параноидальная.

Телефон лежал на столе. Уведомление горело.

«Вчера было невероятно».

Руки – не мои руки, чьи-то чужие, дрожащие – потянулись к телефону.

Пароль – его день рождения, он сам сказал как-то, небрежно.

Открыла сообщения.

Есть моменты, которые делят жизнь на «до» и «после».

Этот был – одним из них.

Переписка тянулась на месяцы. Фотографии, которые я никогда не должна была

видеть. Слова, которые он говорил ей – те же слова, которые говорил мне.

«Ты – особенная». «С тобой всё по-другому». «Люблю тебя».

Люблю тебя. Он писал ей это. Неделю назад. Три дня назад. Вчера.

Звук душа прекратился.

Я сидела на кровати с телефоном в руках, когда он вышел – полотенце на бёдрах, капли воды на плечах, улыбка человека, который не подозревает, что его жизнь

вот-вот рухнет.

– Эй, что… – Увидел телефон. Улыбка исчезла. – Ты читала мои сообщения?

– Да.

– Какого хрена, Эми?! Это личное!

– Личное? – Голос – чужой, ровный, мёртвый. – Ты трахал её. Пока говорил

мне, что любишь. Пока я жила здесь, в твоей гребаной квартире, как последняя

идиотка.

– Это не то, что ты думаешь.

– Не то? – Швырнула телефон ему в грудь. – «Вчера было невероятно, сердечко». Это – не то?!

– Эми, успокойся…

– Не смей говорить мне успокоиться!

Он отступил. Поднял руки – жест капитуляции, который видела в фильмах.

– Ладно. Ладно. – Глубокий вдох. – Да. Я переспал с Меган. Один раз. Это было

ошибкой.

– Один раз? Там переписка за три месяца!

– Ну… несколько раз.

– Несколько?!

– Эми. – Он подошёл ближе. Я отступила. – Послушай меня. Это ничего не

значит. Она ничего не значит. Это просто… секс. Ты – другое. Ты – любовь.

Любовь. Он произнёс это слово так, будто оно что-то значило. Будто не было

растоптано, раздавлено, выброшено на помойку вместе с его обещаниями.

– Ты говорил ей, что любишь её.

– Слова. Просто слова. Она хотела их слышать.

– А мне? Мне ты тоже говорил просто слова?

Пауза. Слишком долгая.

– Нет. С тобой – по-другому.

– Почему я должна тебе верить?

– Потому что я здесь. – Он снова попытался подойти. – Потому что я выбираю

тебя. Каждый день выбираю тебя.

– Пока трахаешь её.

– Это больше не повторится.

– Как я могу знать?

– Потому что я обещаю.

Обещание. От человека, который только что признался, что врал мне три месяца.

Но знаете, что самое страшное?

Часть меня – та голодная, сломанная часть, которая приехала из Бойсе – хотела

поверить.

Хотела услышать правильные слова и сделать вид, что этого не было. Вернуться в

«до». В то время, когда он смотрел на меня как на чудо, и мир имел смысл.

– Пожалуйста, – сказал он. – Дай мне шанс. Один шанс.

И я – идиотка, жалкая, влюблённая идиотка – дала.

Ошибка номер три.

Знаете, как выглядит прощение человека, который его не заслуживает?

Как медленное самоубийство.

Я осталась. Он поклялся, что Меган – в прошлом. Удалил её номер при мне.

Показывал телефон, когда я просила. Говорил правильные слова, делал

правильные вещи.

Три месяца – почти нормально.

Потом – снова. Не Меган. Другая. Коллега с работы. «Это просто случилось».

Опять слёзы. Опять обещания. Опять – я остаюсь.

Ещё четыре месяца.

И снова. Третья. «Она ничего не значит».

К этому моменту я уже не плакала. Плакать – это когда ещё осталось что-то, что

можно разбить. У меня внутри было пусто. Выжженная земля, на которой ничего

не росло.

Но я осталась.

Почему?

Потому что уходить было страшнее, чем оставаться. Потому что без него я не

знала, кто я такая. Потому что всё моё существование было построено вокруг него

– и уйти означало признать, что два года моей жизни были ложью.

Потому что он говорил: «Никто не будет любить тебя так, как я».

И я верила.

Свадьба – потому что, конечно, мы поженились, почему бы и нет, давайте

добавим юридическую связь к этому прекрасному кошмару – была через два года

после первой встречи.

Маленькая церемония. Его семья – холодная, отстранённая, смотрящая на меня

как на ошибку, которую их сын скоро исправит. Моя мама – прилетела из Бойсе, плакала всю церемонию, потому что «моя девочка нашла счастье».

Счастье. Ха.

Я стояла в белом платье – простом, потому что денег на дорогое не было, а его

отец «не собирался оплачивать эту глупость» – и смотрела на человека, за

которого выходила замуж.

Красивый. Обаятельный. С улыбкой, которая всё ещё заставляла сердце сбиваться.

Изменщик. Лжец. Человек, который систематически разрушал меня изнутри и

называл это любовью.

«Согласна ли ты взять этого мужчину в мужья?»

Могла сказать «нет». Могла развернуться и уйти – прямо там, перед алтарём.

– Да.

Ошибка номер четыре.

Самая большая из всех.

Беременность обнаружилась через полгода после свадьбы.

Две полоски на тесте. Руки, которые дрожали так сильно, что еле удержала

пластиковую палочку.

Ребёнок.

Внутри меня рос ребёнок.

Часть его. Часть меня. Что-то новое, что-то, что могло всё изменить.

Или так я себе говорила.

Он отреагировал… странно. Не радостно, не испуганно. Просто – странно. Как

будто я сообщила, что купила новый диван.

– Хорошо, – сказал.

– Хорошо? Это всё?

– Что ты хочешь, чтобы я сказал?

– Не знаю. Что-то. Что угодно.

– Я рад. – Без улыбки, без эмоций. – Это… неожиданно, но рад.

Неожиданно. Мы были женаты. Не предохранялись. Что было неожиданного?

Но я снова проглотила слова. Списала на шок. Сказала себе, что он привыкнет, что

изменится, что ребёнок – это новое начало для нас обоих.

Девочка. УЗИ показало девочку.

Мы назвали её Элис – в честь моей бабушки, которая умерла, когда мне было

десять, но которую я помнила как единственного человека, который любил меня

безусловно.

Элис.

Маленькое существо внутри меня, которое пинало стенки живота, как будто

пыталось сказать: «Эй, я здесь. Я настоящая. Я жду».

Я разговаривала с ней по ночам. Когда Итан работал допоздна – или говорил, что

работает. Рассказывала ей о мире, в который она придёт. О том, как буду любить

её. О том, что она никогда – никогда – не будет чувствовать себя недостаточной.

Она была моей надеждой. Моим спасением. Моим смыслом.

И он это знал.

И использовал.

Двадцать шестая неделя беременности.

Я нашла вторую переписку. Не случайно – искала. Потому что за последний

месяц он снова стал задерживаться. Снова пахнуть чужим. Снова смотреть сквозь

меня, а не на меня.

Джессика. Коллега из новой фирмы. Фотографии, которые прожигали глаза.

Сообщения, от которых хотелось вырвать.

«Жду не дождусь увидеть тебя без одежды». «Вчера было лучше, чем когда-либо».

«Люблю тебя, детка».

Люблю тебя, детка.

Я была беременна его ребёнком. Двадцать шесть недель. Живот – огромный, тяжёлый. Внутри – Элис, которая пинала и ждала.

А он – писал другой женщине «люблю тебя».

Конфронтация была… нет, у меня нет слов.

Кричала. Швыряла вещи. Плакала так, что не могла дышать. А он – стоял и

смотрел. С тем же выражением, с каким смотрел на первую измену. На вторую. На

третью.

– Эми, тебе нельзя нервничать. Это плохо для ребёнка.

– Для ребёнка?! Ты трахал другую женщину, пока я вынашиваю твоего ребёнка, и

говоришь мне про нервы?!

– Это была ошибка.

– Опять ошибка?! Сколько ошибок, Итан?! Сколько?!

– Эми, пожалуйста. Сядь. Успокойся.

– Не смей говорить мне успокоиться!!!

А потом – боль.

Резкая, ослепляющая. Внизу живота, там, где Элис.

И кровь.

Много крови.

Скорая. Больница. Лица врачей – серьёзные, напряжённые.

«Отслойка плаценты. Из-за стресса. Мы делаем всё возможное».

Всё возможное.

Я лежала на каталке, в крови, в поту, и единственное, о чём могла думать – Элис.

Моя девочка. Мой смысл.

Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.

Двадцать восемь недель – слишком рано. Но дети выживают, да? Выживают?

Операция. Общий наркоз. Темнота.

А потом – пробуждение.

И лицо медсестры – той самой, с ванильной жвачкой – которое сказало всё

раньше слов.

– Мне очень жаль.

Три слова.

Конец всего.

***

Элис родилась мёртвой.

Двадцать восемь недель. Маленькая, идеальная, с крошечными пальчиками, которые никогда не схватят мою руку. С глазами, которые никогда не откроются.

Мне дали её подержать. На несколько минут.

Она была тёплая. Или мне так казалось. Тёплая, мягкая, пахнущая – ничем.

Новорождённые должны пахнуть молоком и надеждой. Она пахла пустотой.

Я не плакала.

Не могла. Внутри было – ничего. Выжженная пустыня, на которой не было даже

слёз.

Просто сидела и держала своего мёртвого ребёнка, и медсестра с ванильной

жвачкой стояла рядом, потому что больше никого не было.

Итан приехал через два часа.

Два часа.

Его дочь умерла, а он приехал через два часа. Потому что «был на встрече» и «не

сразу увидел сообщения».

Стоял в дверях палаты – красивый, растерянный, совершенно чужой.

– Эми, я…

– Уходи.

– Что?

– Уходи. Сейчас.

– Эми, позволь мне…

– УХОДИ!!!

Крик – нечеловеческий, животный – вырвался из меня и заполнил всю палату.

Медсёстры прибежали. Кто-то вколол что-то. Темнота.

Когда проснулась – его не было.

И Элис тоже.

Забрали, пока я спала.

Вот что я помню о дне, когда моя жизнь сломалась пополам: Запах крови. Больничной хлорки. Ванильной жвачки.

И тишину.

Ту особенную тишину, которая наступает, когда внутри больше нечему звучать.

Когда сердце всё ещё бьётся, но только по привычке. Когда ты дышишь, но только

потому, что тело не знает, как остановиться.

Я вышла из той больницы другим человеком.

Нет, не так.

Я вышла из той больницы – никем. Пустой оболочкой, которая помнила, как

ходить, говорить, функционировать.

Но внутри – ничего.

Ничего.

Простила ли я его?

Да.

Потому что была сломана. Потому что не знала, как жить одна. Потому что он

стоял на коленях и плакал – впервые за всё время – и клялся, что изменится.

Вернулась в его квартиру. В его постель. В его жизнь.

На три месяца.

Пока не нашла следующую переписку.

С той же Джессикой.

Которая началась – через неделю после смерти Элис.

Вот тогда я ушла.

По-настоящему. Насовсем.

Собрала вещи – те же два чемодана, с которыми приехала в Нью-Йорк четыре

года назад – и вышла из двери, которую считала своим домом.

Он не пытался остановить.

Стоял в коридоре – в дорогом халате, с чашкой кофе – и смотрел, как я уходила.

– И что ты будешь делать? – спросил. – Куда пойдёшь?

Хороший вопрос.

У меня не было денег – всё было его. Не было друзей – он их всех отрезал. Не

было семьи – мама умерла год назад, сердце.

Не было ничего.

– Не твоё дело, – сказала.

И вышла.

В никуда.

В пустоту.

В то, что станет – самым тёмным периодом моей жизни.

Глава 3

Знаете, сколько стоит человеческое достоинство?

Семьсот пятьдесят долларов за ночь. Плюс чаевые, если клиент щедрый.

Но я забегаю вперёд.

Первые две недели после ухода от Итана я жила в мотеле на окраине Квинса.

Не в том смысле «жила», как живут нормальные люди – с планами, с будущим, с

причинами просыпаться по утрам. Я существовала. Лежала на продавленном матрасе, который пах чужим потом и отчаянием, смотрела в потолок с пятнами от протечек и

ждала.

Чего ждала?

Не знаю. Может, что умру. Может, что проснусь – и последние четыре года окажутся

кошмаром. Может, что Итан позвонит и скажет волшебные слова, которые всё исправят.

Он не позвонил.

Конечно, не позвонил. Зачем ему? У него была Джессика. И квартира с видом на Гудзон. И

жизнь, в которой я была – что? Временным неудобством. Ошибкой, которая исправилась

сама.

Деньги закончились на десятый день.

Двести тридцать долларов – всё, что удалось наскрести со дна совместного счёта, прежде чем он его заблокировал. Двести тридцать долларов – и мотель стоил сорок за

ночь.

Математика простая. Даже для девочки из Бойсе.

На одиннадцатый день я вышла на улицу и пошла искать работу.

Вот что никто не рассказывает о бедности: она воняет.

Буквально. Когда у тебя нет денег на прачечную, одежда начинает пахнуть. Когда нет

денег на нормальную еду, тело начинает пахнуть. Когда нет денег на достойное жильё, всё вокруг тебя – пахнет.

И люди это чувствуют.

Я ходила по кафе, ресторанам, магазинам – везде, где висели таблички «Требуются

сотрудники». Улыбалась. Говорила правильные слова. Показывала диплом

Колумбийского университета – который, кстати, так и не получила, потому что бросила на

последнем курсе, когда вышла замуж.

Бросила ради него. Потому что он сказал: «Зачем тебе диплом? Я позабочусь о тебе».

Ха.

Менеджеры смотрели на меня – на мою мятую одежду, на мои красные глаза, на что-то в

моём лице, что кричало «проблемы» – и качали головами.

«Мы вам перезвоним».

Никто не перезвонил.

На четырнадцатый день меня выселили из мотеля.

Стояла на парковке с двумя чемоданами – теми же, с которыми приехала в Нью-Йорк

пять лет назад – и думала: ну вот. Вот оно. Дно.

Оказалось – не дно. Дно было ещё глубже.

Первую ночь на улице провела в Центральном парке. На скамейке, обняв чемоданы, вздрагивая от каждого звука. Не спала – не могла. Каждый шорох казался угрозой.

Каждая тень – потенциальным насильником, убийцей, кем угодно.

К утру – окоченела до костей. Апрель в Нью-Йорке – это когда днём почти тепло, а

ночью можно замёрзнуть насмерть.

Я не замёрзла. К сожалению? К счастью? Уже не знаю.

На третий день бездомной жизни меня нашла Виктория.

Нет, не та Виктория. Другая. Тёмная сторона того же имени.

Сидела в «Макдоналдсе» – единственном месте, где можно было согреться бесплатно —

и пыталась растянуть один кофе на три часа. Выглядела, наверное, как привидение: грязные волосы, круги под глазами, одежда, которую не меняла четыре дня.

Она села напротив.

Женщина лет сорока пяти, идеально одетая, с лицом, которое выражало абсолютно

ничего. Холодные глаза. Красные губы. Запах дорогих духов, который резал мой нос

после дней без душа.

– Ты выглядишь ужасно, – сказала без предисловий.

– Спасибо. Я в курсе.

– Сколько дней на улице?

– С чего вы взяли…

– Милая. – Она подняла руку. – Я занимаюсь этим бизнесом двадцать лет. Вижу таких, как ты, за милю. Образованная, из хорошей семьи, что-то пошло не так. Муж? Наркотики?

Долги?

– Муж.

– Классика. – Усмешка, которая не достигла глаз. – Дай угадаю: изменял, ты терпела, потом случилось что-то страшное, и ты ушла. Без денег, без друзей, без плана.

Я молчала. Что тут скажешь?

– У меня есть предложение, – сказала она. – Выслушай, прежде чем говорить «нет».

Вот что она предложила:

Работа. Хорошо оплачиваемая работа. Семьсот пятьдесят долларов за вечер, иногда

больше. Квартира – маленькая, но чистая. Одежда. Еда. Возможность встать на ноги.

Взамен – я должна была продавать своё тело.

Нет, она не использовала это слово. Она говорила «эскорт». «Компания для одиноких

мужчин». «Ничего, чего ты не хочешь – только то, на что согласна».

Красивые слова. Упаковка для уродливой правды.

– Я не проститутка, – сказала.

– Конечно, нет. – Она улыбнулась. – Ты – девушка, которая спит на скамейках в парке

и доедает чужие остатки в «Макдоналдсе». Это гораздо достойнее.

Удар. Точный, расчётливый.

– Подумай, – сказала она, вставая. Положила на стол визитку – белую, с золотыми

буквами. «Elite Manhattan. Виктория». И номер телефона. – У тебя есть три дня. Потом

предложение сгорает.

Ушла. Запах духов остался.

Я смотрела на визитку и думала: нет. Никогда. Ни за что.

Через два дня – позвонила.

Вот что я хочу, чтобы вы поняли: Я не выбирала эту жизнь. Никто не выбирает. Никто не просыпается утром и не думает:

«Знаете что? Хочу продавать своё тело незнакомцам за деньги».

Это – последний выход. Когда все другие двери закрыты. Когда ты настолько сломана, что уже не различаешь, где заканчивается выживание и начинается саморазрушение.

Я позвонила, потому что на пятый день без еды начала терять сознание.

Я позвонила, потому что бездомный мужчина в парке попытался забраться ко мне в

спальный мешок, который я украла из благотворительного магазина.

Я позвонила, потому что альтернативой была смерть – медленная, голодная, анонимная

– и часть меня, та упрямая часть, которая выжила в Бойсе и пережила Итана, отказывалась умирать.

Виктория ответила на первом гудке.

– Я знала, что ты позвонишь, – сказала. – Они все звонят.

Первый месяц был – обучением.

Квартира – студия в Астории, маленькая, но чистая, как и обещала. Одежда – целый

гардероб, который Виктория называла «рабочей униформой». Платья, туфли, бельё, косметика. Всё дорогое, всё красивое, всё – не моё.

Правила:

Первое: никаких настоящих имён. Я стала «Александрой» – имя, которое Виктория

выбрала, потому что «звучит дорого».

Второе: никаких личных разговоров с клиентами. Они платят за фантазию, не за

реальность.

Третье: никаких отношений. Ни с клиентами, ни с коллегами, ни с кем.

Четвёртое: никогда не говори «нет» Виктории.

– Ты поняла? – спросила она после инструктажа.

– Да.

– Хорошо. Первый клиент – завтра. «Плаза», номер 1407. Восемь вечера. Не

опаздывай.

Первый клиент был бизнесменом из Техаса.

Пятьдесят с чем-то лет, женат, двое детей, фотографии которых стояли на тумбочке

рядом с кроватью, где он собирался меня трахнуть.

Он был – нормальным. Вежливым. Даже нежным, если это слово применимо к ситуации, когда один человек платит другому за секс.

– Как тебя зовут? – спросил.

– Александра.

– Красивое имя. – Он налил шампанское. Дорогое, судя по бутылке. – За знакомство.

Мы выпили. Он рассказывал о работе – что-то про нефть, я не слушала. Я смотрела на

фотографию его дочери – ей было лет десять, светлые косички, счастливая улыбка – и

думала: она понятия не имеет. Что её папа сейчас делает. Кто он на самом деле.

Интересно, знает ли его жена.

Интересно, похожа ли она на меня – четыре года назад, когда верила в любовь и

верность.

– Эй. – Он коснулся моей руки. – Ты в порядке?

– Да. Просто… задумалась.

– О чём?

– Ни о чём важном.

Он кивнул. Не стал настаивать. Наверное, привык к девушкам, которые «задумываются».

Потом – секс. Быстрый, механический, без поцелуев – это было моё единственное

условие, которое Виктория разрешила.

– Поцелуи – слишком интимно, – объяснила она. – Клиенты понимают.

Когда он кончил – отвернулась, пока он приводил себя в порядок. Смотрела в окно на

Центральный парк внизу и думала: вот и всё. Вот так просто.

– Спасибо, – сказал он, застёгивая рубашку. – Ты была… хорошей компанией.

Хорошей компанией. Замечательный эвфемизм.

– Пожалуйста.

Он оставил деньги на тумбочке – восемьсот долларов, пятьдесят сверх нормы. Чаевые.

– До следующего раза, Александра.

– До следующего раза.

Дверь закрылась. Я осталась одна в номере, который стоил больше моей месячной

аренды в прошлой жизни.

Пошла в душ. Стояла под горячей водой – долго, может, час – и ждала.