Полная версия
Артём Москвин – Загадочная история лагеря «Сокол»
Бунтарь
Артём Москвин – Загадочная история лагеря "Сокол"
Пролог
Берег лесной реки, 50 метров от забора пионерлагеря «Сокол». Поздний вечер, сумерки. Небо на западе тлеет багровой полосой, на востоке – густеющая синева. Тепло, +22°C. Воздух влажный, неподвижный. Над рекой стелется легкий туман. Шепот реки, стрекот кузнечиков в траве, далекие, приглушенные лесной чащей крики и смех с территории лагеря. И четкий, почти болезненный звук – тихие, сдавленные всхлипы где-то справа, в зарослях ивняка.
Артём лежит на спине на теплом песке у кромки воды, оценивая обстановку. Пионерская рубашка (немного тесновата в плечах) расстегнута, галстук скомкан рядом. Форма шортов из грубого синего сукна. Босые ноги чувствуют прохладу сырого песка.
Его мускулатура рельефная, но не «накачанная», а жилистая, как у гимнаста или скалолаза. Короткие волосы, в прическе “полу-бокс”, влажны у висков. Вся физическая мощь ощущается как данность, как факт ландшафта.
За спиной, через полосу леса. Видны верхушки двухэтажных деревянных корпусов с острыми красными крышами и флагшток с чуть провисающим алым полотнищем.
Источник шума (приблизительно 200 метров к северо-западу): Групповой, смешанный. Мужские и женские голоса. Слышны возгласы, нестройное пение под гитару, звук падающих в костер сухих веток. Очередное неформальное вечернее сборище старших отрядов.
Источник плача (15 метров вправо по берегу, в кустах): Девушка, в плаче ощущаются нотки стресса, унижения, печали.
Оля сидит на корточках, обхватив колени, спиной к реке. Пионерская форма (белая блуза, синяя юбка) помята. Длинные каштановые волосы распущены, скрывая лицо. Плечи вздрагивают в такт рыданиям. Через открытый ворот блузы видна тонкая ключица и верхняя часть груди. Босые ноги в пятнах грязи и песка.
Ольга Викторовна Соколова, 17 лет, 10-й отряд. Причина эмоционального состояния: 30 минут назад была публично и грубо отвергнута объектом симпатии Андреем, (комсорг) в присутствии группы сверстников. Фактор унижения усугублен сплетнями, которые она слышала ранее. Паттерн поведения в стрессе: уединение, плач, самобичевание.
Эмоциональная устойчивость – низкая. Восприимчивость к внешнему воздействию – крайне высокая. Заинтересованность в контакте: нулевая (погружена в себя).
Обрывки обидных фраз, смех, собственное ощущение жара на лице, желание провалиться сквозь землю.
Она не замечает присутствия Артёма. Уровень шума ее собственных рыданий и сосредоточенность на внутренних переживаниях блокируют периферийное восприятие.
«Ну и пошел нахрен этот твой Андрей. Ты заслуживаешь большего.»
Тело Ольги резко вздрагивает, плечи замирают. Всхлипывание обрывается на полуслове. Наступает тишина на 2 – 3 секунды – обработка неожиданной для кустов фразы, приходит понимание и оценка угрозы. Медленно, с видимым напряжением в шее, поворачивает голову в сторону Артёма. Волосы частично скрывают лицо, но видны заплаканные, покрасневшие глаза, расширенные зрачки (испуг, неожиданность). Губы слегка приоткрыты, дыхание сбито. Голос хриплый от плача, низкий, с дрожью. "Ч-что?.. Кто здесь?" Она вжимает голову в плечи, инстинктивно принимая более закрытую позу. Взгляд мечется, пытаясь разглядеть хоть что-то в сгущающихся сумерках.
«Я здесь, я про парня, которому ты в чувствах признавалась. Пошел он нахрен. Он тебя недостоин. Сам мудак, что тебя потерял.»
Лесной воздух стал еще прохладнее. Над рекой уже вовсю клубится туман, и огни из-за деревьев в лагере стали ярче и желтее. От костра доносится обрывок песни под гитару – кто-то пытается петь «Любо, братцы, любо», но сбивается и смеется.
Девочка – Ольга – всмотрелась в Артёма. Услышав слова, она не ответила сразу. Сначала медленно вытерла тыльной стороной ладони щеку, оставляя грязную полосу. Потом откинула волосы с лица. Глаза, красные от слез, были огромными и все еще испуганными, но в них уже не было паники. Она увидела его лицо, его позу – расслабленную, уверенную. Увидела, что он не собирается смеяться.
«Андрей…да…он…» – тихо, почти беззвучно повторила она это имя, как будто пробуя его на вкус после его грубых, но твердых слов. Голос всё еще дрожал, но уже не от рыданий, а от нахлынувших новых, смешанных чувств. Ей было стыдно, что её застали в таком виде, но прямота Артёма и странная, грубая поддержка пробивали эту стену стыда.
«Он… он не мудак, он просто…» – начала она автоматически защищать его, но фраза застряла в горле. Она посмотрела на глаза Артёма, потом в сторону, на темнеющую воду. И вдруг её губы дрогнули не в плач, а в неловкую, горьковатую полуулыбку. «Ладно. Может, и мудак. Просто… я такая дура. На весь лагерь опозорилась».
Она подтянула колени к груди, обхватив их руками, и уже смотрела на Артёма более осознанно, изучающе. Пионерская блуза на ней была мятой, одна пуговица у ворота оторвана. Она это заметила и инстинктивно попыталась прикрыться.
«Ты… ты из какого отряда? Я вроде не видела тебя…» – спросила она, и в её голосе появилась слабая, едва уловимая нотка интереса. Не просто к ответу, а к Самому Артёму. К тому, кто сказал то, что никто другой не сказал бы.
«Пф… опозорилась она. Я на дне рождения бабушки компота перепил и в штаны надул, прямо перед генеральным секретарём. Мне тогда лет восемь было – вот это опозориться. А у тебя просто выяснилось, что этот человек – пустое место. Я даже не помню, из какого я отряда. Бывает, луначу по ночам, а проснусь – память отшибло. Врачи говорят – из-за стресса. И лечится это только теплом и лаской.»
Её глаза, широко раскрытые, замерли на его лице на секунду, а потом – тихий, сдавленный звук, переходящий в хриплый, настоящий смех. Он вырвался неожиданно, как пузырь воздуха из глубины. Она тут же прикрыла рот ладонью, но плечи затряслись. Это был смех сквозь слёзы, смех облегчения, который смывал часть того тяжёлого, что на неё давило.
«Б-бабушки? Компот?» – выдавила она, пытаясь говорить сквозь смех и остатки рыданий. – «Господи, это же… это же кошмар!»
Она вытерла глаза уже более основательно, смочив рукав в речной воде и проведя им по лицу. От этого на щеке остался чистый след. Смотрела она на Артёма теперь с нескрываемым, живым интересом и долей недоверия.
«Лунатишь… и память отшибает?» – она приподняла бровь, изучая его лицо. История явно звучала как наглая, но чертовски изобретательная выдумка. Но тон, которым он это сказал – спокойный, с лёгкой, самоироничной грустью – заставлял поверить, что в этом есть доля правды. Или ей очень хотелось в это поверить.
«Врачи говорят… теплом и лаской, да?» – повторила она, и в её голосе проскользнула слабая, но уже более уверенная улыбка. Прямота его «терапии» явно её забавляла. Она немного расслабила позу, разжала руки, обхватывающие колени.
«Значит… ты здесь как беспризорный пациент?» – по её тону было ясно – она втянулась в эту странную игру, в этот абсурдный, но такой своевременный разговор. Её собственный позор на фоне его «детского подвига» с компотом стал казаться мелким и нелепым. Она украдкой оглядела пионерскую форму Артёма, такую же, как у всех, но сидевшую на нем как-то иначе – небрежно, но не неряшливо, а будто это была не обязаловка, а удобная одежда для дела.
«Ну что ж… Добро пожаловать в нашу психиатрическую лечебницу на свежем воздухе, пациент…» – она сделала паузу, ожидая имени. Её взгляд стал более тёплым, открытым. А вдали, у костра, гитара заиграла что-то медленное и задумчивое.
«Пойдёшь меня ребятам представишь? Скажешь, что я сам подошёл и предложил встречаться, как только узнал, что ты свободна. Меня, кстати, Артём зовут».
Её глаза снова округлились, но теперь не от слёз, а от чистейшего изумления. Она замерла, губы приоткрыты. Смех на её лице застыл, сменившись растерянной, почти испуганной заинтересованностью.
«Ты… ты что, серьёзно?» – прошептала она, оглядываясь через плечо в сторону огней и звуков лагеря. Её взгляд вернулся к нему, сканируя его лицо в поисках шутки, насмешки. Но находила лишь спокойную, уверенную решимость. Даже в сгущающихся сумерках это было видно.
Она медленно встала, отряхивая с юбки влажный песок. Движения были неловкими, будто её застали врасплох на сцене без репетиции. Но в её позе появилась новая осанка – прямая спина, приподнятый подбородок. Слова Артёма, дикие и наглые, сработали как удар адреналина. Они предлагали не просто забыть позор, а превратить его в триумф. В дерзкую, красивую легенду.
«Они… они все там. И Андрей тоже», – сказала она тихо, больше для себя, проверяя собственную смелость. Потом глубоко вдохнула, и в её глазах зажегся озорной, нервный огонёк. – «Если мы так сделаем… это будет…»
Она не договорила. Вместо этого кивнула, один раз, коротко и решительно.
«Ладно. Пойдём. Только…» – она сделала шаг к нему, её лицо было совсем близко в полумраке. – «Как тебя зовут еще раз? Артём? А то неловко выйдет – представлять своего нового… парня, и не знать имени».
Она попыталась сказать это с иронией, но голос чуть дрогнул на слове «парня». Это было страшно, невероятно и чертовски заманчиво. Она протянула руку, не то, чтобы взяться, а скорее жестом «ведём». Вечерний ветерок донёс от костра запах жареной картошки и дыма. Лагерь ждал.
«Да, Артём Москвин. И, кстати, мой дед – тот самый генерал.»
«Москвин…» – она повторила фамилию тихо, будто пробуя, как она звучит теперь, в этом новом, безумном контексте. Глаза её стали ещё шире, и в сумерках можно было разглядеть, как она мысленно перебирает слухи, истории, которые наверняка ходили по лагерю о «том самом генерале». Это меняло всё. Это превращало авантюру из отчаянной выходки в нечто с непредсказуемыми, но огромными последствиями.
Она выпрямилась окончательно, смахнула последние пряди волос с лица. В её движениях появилась новая, почти театральная собранность.
«Значит, Артём Москвин, внук генерала, лунатик с провалами в памяти, нуждающийся в тепле и ласке, – сказала она, и в углу её рта дрогнула уже более уверенная улыбка. – …вдруг увидел меня плачущей и, недолго думая, предложил встречаться.»
Она кивнула, как будто утверждая сценарий для самой себя. Потом посмотрела на него, и её взгляд стал оценивающим, почти деловым.
«Они не поверят. Ни секунды. Но… они не посмеют сказать это вслух. Не сразу. Им нужно будет это обдумать. А пока они будут думать…» Она не договорила, но смысл был ясен: пока они будут думать, мы будем править бал.
Она наконец решилась и взяла Артёма за руку выше запястья. Её пальцы были холодными и слегка влажными от речной воды или от волнения, но хватка была твёрдой.
«Пойдем, Артём. Покажем этому… лагерю «Сокол», как заводят новые знакомства.»
Она повела тебя от реки, в сторону огней и голосов. Тропинка шла в гору через сосновый подлесок. С каждым шагом громче становились голоса, смех, треск поленьев. Сквозь стволы уже были видны силуэты людей, сидящих кольцом вокруг костра.
Большая поляна на отшибе лагеря, «Неофициальный костёр 10-го и 11-го отрядов». Около пятнадцати человек. Несколько гитар. Банка сгущёнки, передаваемая по кругу. Пачки «Беломора». Запах хвои, дыма, дешёвого одеколона и свободы. В самом центре этого праздника, стоит высокий парень с аккуратной причёской, в расстёгнутой рубашке поверх тельняшки (Андрей). Он что-то рассказывает, жестикулируя, и вокруг него смех.
Когда Артём с Ольгой вышли из-за последней сосны в круг света, несколько голов повернулись. Разговор не смолк сразу, но стал тише, рассеяннее. Взгляды – любопытные, оценивающие – скользнули по вашим сплетённым рукам, по её решительному, слегка раскрасневшемуся лицу, по фигуре Артёма, которая на фоне костра казалась ещё более монументальной.
Ольга сделала маленькую, но заметную паузу, давая всем себя рассмотреть. Потом её голос, звонкий и теперь без тени дрожи, разрезал вечерний воздух:
«Пацаны, а у меня новости! Знакомьтесь – это Артём. Он только что сделал мне предложение, от которого я не смогла отказаться. Оказывается, я теперь больше не свободна, как птица!»
Вокруг костра воцарилась тишина, нарушаемая только треском пламени. Все глаза были прикованы к вам. Лицо Андрея стало каменным. Мир замер, ожидая первой реакции – смеха, возмущения, вопроса. Первого кирпичика в новой, только что возникшей реальности.
«Вот именно. Только узнал, что какой-то мудак её отверг – вы только подумайте, каким надо быть идиотом, чтобы такой девушке отказать. Теперь, она будет гулять с чемпионом страны по вольной борьбе, а чай пить – на генеральской даче у моего деда, вместе с моей матушкой, которая, между прочим, зам у генсека. Ладно, Зайка, пойдём – нам ещё на звёзды смотреть.»
Игриво шлепнув Ольгу по заднице, Артём повел ее прочь…
Тишина вокруг костра стала гулкой, физически ощутимой. Даже гитара умолкла на полном аккорде. Все лица, освещённые дрожащим огнём, повернулись к вам, как подсолнухи к новому, слишком яркому солнцу. На многих – откровенный шок.
Лицо Андрея, сначала побелело, затем налилось густой краской. Глаза, прищуренные, метались между Артёмом, Ольгой и лицами товарищей, ища поддержки, но находили лишь любопытство и отстранённость. Он медленно сделал шаг от бревна в их сторону, будто его сдерживали пружины. Его осанка, ещё минуту назад расслабленно-властная, стала неестественно прямой, скованной. «Постой…ка» – начал он, но голос сорвался в хрип. Он не ожидал такой атаки. Ни такой дерзости, ни такого калибра «аргументов».
Произошло коллективное смещение внимания. Центр гравитации поляны стремительно сместился с Андрея на Артёма и Ольгу. Их последние фразы создали образ настолько яркий, абсурдный и в то же время пугающе правдоподобный (чемпион, генерал, дача, сам генсек!), что они перекрыли всё предыдущее вечернее общение.
Произошел обмен быстрыми, красноречивыми взглядами. Кто-то прикрыл улыбку ладонью. Две девушки в стороне перешептывались, не сводя с них восторженных глаз. Парень с гитарой задумчиво перебрал струны.
Напряжённое, заряженное ожидание. Все ждали взрыва, ответа, драмы.
Андрей стоял как статуя…
Бордовая…
Обгаженная голубями…
Статуя…
Ольга дернулась за Артёмом, слегка прижавшись к его плечу. Её щёки горели румянцем, но уже не от слёз, а от возбуждения, от головокружительного ощущения власти над ситуацией. Речь Артёма, его тон – спокойный, почти ленивый, но несущий такую разрушительную силу – заставили её внутренне трепетать от восторга и ужаса одновременно. Она смотрела на застывшего Андрея с совершенно новым выражением – не боли, а холодного, почти научного интереса, как к внезапно утратившему актуальность экспонату.
Когда Артём назвал её «Зай» и предложил идти смотреть звёзды, она лишь кивнула, сделав шаг от костра, увлекая Его за собой. Её движение было плавным, королевским.
«Да, Артём, пойдём, – сказала она громко, нарочито мило. – Здесь как-то… дымно стало. И скучно».
Это был финальный, изящный удар. Она не просто уходила с другим. Она уходила в другую реальность – на генеральскую дачу, к звёздам, оставляя их всех здесь, у этого внезапно померкшего костра, жевать свою сгущёнку и переваривать только что увиденное.
Они повернулись спиной к огню и молчанию и стали уходить в темноту, в сторону реки и открытого неба. Сзади на секунду воцарилась тишина, а потом её нарушил один-единственный, сдавленный, злой голос Андрея: «Вы что, вообще…», «Я…я…да я вас…» но его тут же перебил кто-то другой, сказавший что-то быстро и тихо. Спорить с чемпионом страны и внуком генерала в тот момент никто не решился.
Ветер доносил до них обрывки споров, приглушённых возгласов. А над головой, между сосновых вершин, действительно, разворачивалась бескрайняя, усыпанная звёздами россыпь.
Тропинка от поляны к высокому обрывистому берегу реки петляла своими изгибами, полная темнота, кроме света звёзд. Тишина, нарушаемая лишь шагами и далёким, теперь уже чужим, гулом с поляны.
Ольга шла рядом, всё ещё держа Артёма за руку. Через несколько минут она наконец выдохнула – долгий, сдавленный выдох, в котором смешались и нервная дрожь, и торжество.
Глава 1 – У ВСЕХ ЭТО БЫЛО
«Боже… – прошептала она, глядя на Артёма в звёздном свете. – Ты это… ты это видел его лицо? Он… он просто рассыпался. Как карточный домик».
Она замолчала, а потом спросила тихо, с неподдельным, животным любопытством: «Артём… а всё это… про дачу, генсека… Это правда? Хотя бы часть?»
Её глаза в полумраке блестели, отражая Млечный Путь. Она уже не была той плачущей девчонкой у реки. Она была соучастницей. И ей хотелось верить в сказку, в которую он только что ворвался.
«Дачу я лет в двенадцать подпалил, её сейчас восстанавливают, так что – отчасти да, – усмехнулся он. – Но не об этом сейчас думать стоит. – Он положил её руку себе на бедро, и её ладонь коснулась не только его ноги в районе колена. – Родители внуков хотят. Так что морально готовься.»
Звёздный свет был слабым, но достаточно ярким, чтобы увидеть, как её лицо полностью меняется. Вопрос о даче и её возможный ответ застыли на губах, превратившись в немое «О» изумления. Всё её внимание, вся энергия, ещё секунду назад витавшая в сфере социальной мести и сказочных перспектив, резко, грубо, точечно обрушилась в одно единственное место – в ладонь, которую он прижал к своему телу.
Она не отдернула руку. Не сразу. Она замерла. Её пальцы на миг рефлекторно сжались, ощутив через грубую ткань шорт твёрдую, абсолютно недвусмысленную форму. Тепло от неё, казалось, прожигало ткань и кожу. Длилось это всего две, от силы три секунды, но в тишине и темноте это ощущалось как вечность.
Когда Артём убрал её руку, она осталась висеть в воздухе на мгновение, как отключённая. Потом медленно опустилась. Оля дышала ртом, часто и неглубоко, будто пробежала стометровку. Её щёки пылали даже в прохладе ночи. Глаза, огромные и тёмные, смотрели на него не с испугом, а с животным, первобытным любопытством, смешанным с полнейшей растерянностью. Её мозг явно отставал от событий на несколько тактов.
«Вн… внуков?» – она прошептала хрипло, повторив самое, видимо, шокирующее для неё в тот момент слово. Её взгляд скользнул вниз, к его шортам, потом снова в его глаза. Она медленно облизала губы, которые вдруг стали сухими. Весь её психотип, весь её лор – романтичная, слегка наивная девочка, переживающая первую серьёзную обиду, – столкнулся с чем-то на порядок более мощным, диким и прямым.
«Ты… ты совсем с ума сошёл, Москвин», – выдохнула она наконец, и в её голосе не было осуждения. Было потрясение. И странное, зарождающееся возбуждение от этой безумной прямоты. Она отступила на полшага, будто проверяя дистанцию, но не для бегства, а для того, чтобы увидеть тебя целиком, этого нового, пугающего и невероятно притягательного существа, возникшего из ночи.
«Сначала генералы и чемпионы, потом… это… а теперь сразу внуки?» – она качнула головой, и в уголках её глаз появились морщинки – она почти рассмеялась, но смех застрял где-то в горле, превратившись в нервный, сдавленный звук. «У тебя… у тебя какая-то своя скорость. И своя… география. От генеральской дачи сразу до… детской комнаты. Минуя все остановки».
Она перевела дух, снова посмотрела на Артёма. Её поза изменилась – она стояла не прямо, а слегка склонив голову набок, изучая его, как сложную, опасную, но безумно интересную задачу.
«А если я… не готова морально?» – спросила она тихо, почти вызовом, но в её глазах читался не отказ, а желание понять правила этой новой, стремительной игры, в которую её втянули.
Артём начал игриво и театрально начал размахивать руками.
«То есть на дачу генеральскую – пожалуйста, чай с генсеком – запросто, а как до внуков дошло – так сразу “я не готова”»
Она наконец рассмеялась. Настоящим, звонким, снимающим напряжение смехом, который вырвался, будто его долго держали взаперти. Она схватилась рукой за свой лоб, откинула голову назад, к звёздам, и её плечи тряслись.
«Ах, да вот как! – сквозь смех выдохнула она. – Ну конечно же, балбес! Логика железная! Гостей на дачу пригласить – пожалуйста, самовар поставить, варенье крыжовниковое открыть! А как насчёт… ну, продолжения банкета, так сразу «ой, не готова, ой, не знаю»!»
Она опустила голову, всё ещё хихикая, и ткнула его пальцем в грудь. Смех сделал её смелее, вернул почву под ноги после того головокружительного пике. «Ты… ты просто какой-то сказочный дурак! В хорошем смысле! Словно не из нашего времени вывалился. С генеральскими замашками, членом… ну, ладно, и с такими вот… прямолинейными намерениями».
Она вытерла слезинку с ресниц и, наконец успокоившись, посмотрела на Артёма с новой, заинтригованной улыбкой. Азарт от его выходки у костра вернулся, смешавшись с лёгкой, почти домашней фамильярностью, которую породил этот абсурдный разговор.
«Ладно, Артём-лунатик, – сказала она, уже более уверенно беря его за руку, но теперь скорее, как товарища по авантюре, а не как «парня для мести». – Значит, план такой: сначала дача деда, чай с генсеком, прогулки верхом – это я готова, это я морально выдержу. А там… посмотрим, как звезды лягут. Может, и до детской комнаты дойдём. Но только с остановками, ясно? И с курсом молодого бойца. А то я, знаешь ли, в обращении с чемпионами… не очень опытна».
Она подмигнула, явно довольная собой и этой новой, придуманной на ходу легендой их «отношений». Кризис миновал. Давление спало. Теперь Артём был не просто инструментом мести и пугалом для Андрея, а странной, но интересной фигурой в их паре, у которой есть свои, ни на чьи не похожие, правила.
«А сейчас, – она потянула Артёма за руку в сторону, где берег обрывался к реке самым крутым склоном, – исполняем первую часть плана. Идём смотреть на звёзды. Без генералов, без чемпионств, без… э-э-э… дальнейших конкретных предложений. Просто звёзды. Договорились?»
Её тон был лёгким, но в нём звучала и просьба, и условие. Она открыла дверь в свою игру. Теперь было интересно, войдёшь ли Артём в неё на её условиях, или снова устроит революцию.
«Ну ты хоть понюхать дашь?»
С наивным и заискивающе-игривым лицом он задал этот вопрос, прямо в лоб, начиная судорожно и коряво убегать от нее с улыбкой до ушей, понимая, что сейчас выхватит от нее пиздюлей.
Её реакция была мгновенной. Сначала – секунда полного недоумения, когда она обрабатывала его вопрос и последующий корявый старт. А потом – взрыв.
«ЧТООО?!» – её крик был не испуганным, а полным негодующего восторга. Вся показная, «генеральская» серьёзность с неё слетела в одно мгновение. Лицо расплылось в самой широкой, беззаботной ухмылке.
«Ах ты ж дурак! Думал, смотаться?! Не-а, не выйдет!» – она рванула за Артёмом, не пытаясь бежать красиво или быстро. Она бежала, как девчонка – смешно раскидывая ноги, спотыкаясь о кочки, но с дикой, азартной энергией.
Они помчались вдоль тёмного берега, под звёздами. Его «судорожное» бегство и её погоня превратили вечер в чистый, сиюминутный восторг. Она смеялась, запыхавшись, крича что-то невнятное и угрожающее вроде «Щас догоню, Москвин, и не нюхать – жрать заставлю!» или «Я тебе покажу внуков, щенок!».
«Я почти согласен!» – через смех доносилось от него в ответ.
Она почти настигла Артёма у старой, поваленной сосны, споткнулась о корень и с визгом повалилась в мягкий мох, схватив его за ногу и потащив вниз за собой. Они оба рухнули в кучу, смеясь так, что животы сводило.
Моховая подушка под старой сосной у обрыва. Полный хаос. Запутанные ноги, сбитое дыхание, запах хвои, мха и её волос – сладковатый, потный, моментами детский. Вдали огонёк костра, как далёкая звезда.
Она лежала на спине, всё ещё безудержно хохоча, тыкая его кулаком в бок. «Дурак… конченый… я же… сейчас… задохнусь!» – выдыхала она между приступами смеха.
Наконец смех пошёл на убыль. Она запрокинула голову на мох и смотрела на звёзды, грудь высоко вздымалась. Потом повернула голову к Артёму. Глаза блестели в темноте, на щеках румянец, улыбка была мягкой, уставшей и счастливой.
«Ну что, чемпион? – прошептала она, всё ещё слегка задыхаясь. – Выслужился? Получил свою пиздюлину? Пусть и виртуальную?»
Она не отодвигалась. Лежала рядом, плечом к плечу. Весь её вид говорил: тревога, позор, игра в взрослые отношения – всё это осталось там, у костра. Здесь и сейчас есть только тёплый мох, бесконечное небо и этот странный, безумный, но почему-то очень «свой» парень, с которым можно носиться по лесу как последний олух.
Она вздохнула, удовлетворённо, и закрыла глаза. «Знаешь, что, Артём? Ты – лучшая психотерапия от всех Андреев на свете. И от всех дурацких слёз. Только вот… пахнешь ты сейчас хвоей, мхом и… волчьей свободой, что ли. Нюхай, не нюхай…»
Артём перевернулся на бок, склонившись над лицом Оли. Его ладонь легла на ее щеку, и он… поцеловал ее долгим, молчаливым поцелуем, без страсти, без намека, без намека, но этот поцелуй был таким-же прямым и настоящим, как он сам…