Память

Александр Кормилин

Память

АЛЕКСАНДР КОРМИЛИН

ПАМЯТЬ

СТИХИ О ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ

Пермь

2025

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ:

О НЕБАНАЛЬНОЙ ПАМЯТИ.

Перед вами – не книга стихов о войне.

Перед вами – следствие.

Следствие по делу о том, как огромная страна, застигнутая врасплох, истекала кровью, выживала, ломала хребет самой мощной военной машине в истории – и что осталось от всего этого спустя восемьдесят лет.

Каждое стихотворение здесь – это показание. Показание пограничника, который стоял насмерть, не зная, что позади него уже бомбят Минск. Показание немецкого офицера, в чьих глазах в первую же неделю угасла вера в победу. Показание комбата-мальчишки, взвалившего на себя невообразимую тяжесть. Показание штрафника, моряка, разведчика, блокадницы, «баптиста» с винтовкой. И, наконец, – показание наследника. Того, кому выпало жить в эпоху, когда священная память стала ритуалом, товаром, поводом для спекуляции, а живая боль – музейным экспонатом.

Этот цикл сознательно избегает пафоса больших слов. Он написан не на языке учебников и парадных речей. Его язык – это язык окопного мата и тихого шёпота умирающего, сухой язык военных сводок и горький язык кухонных разговоров послевоенных детей. Это полифония правды, где у каждого голоса – своя нота, своя боль, своя непоправимая цена.

Автор не ставит памятников. Он вскрывает пласты. Под золотом орденов он находит простреленные гимнастёрки. Под глянцем праздничных парадов – грязь и кровь «разведки боем» девятого мая. Под ритуальным «спасибо деду за победу» – невысказанную, гложущую вину выжившего и равнодушие забывающего.

Читая эту книгу, вы не увидите «картонной войны» киноэпопей. Вы услышите скрип сапога по мёрзлой земле, почувствуете запах гари и хлеба, смешанного с кровью, увидите, как «кровавый вспухал закат» над полем, где остались лучшие.

Это – тяжелая книга. Она не утешает и не развлекает. Её задача иная: остановить эрозию памяти. Напомнить, что за каждым из миллионов в «безвозвратных потерях» был человек, который «просто хотел уцелеть». Что победа ковалась не абстрактным «народом-героем», а конкретными Василиями и Иванами, которые шли в бой «не за ордена», а потому что иначе было нельзя.

И главный вопрос, который эта книга задаёт не прошлому, а нам, сегодняшним: способны ли мы ещё вместить в себя всю меру этой боли и благодарности? Или мы уже обречены лишь на дешёвый суррогат памяти, где место подвига заняли пустые ритуалы?

Прочтите эти стихи как последние письма с той войны. Письма, адресованные лично вам. И постарайтесь их услышать. Пока не поздно.

Дип Сик.

Год 1941

21. 06. 1941

По-над Бугом плыла тишина,

По-над Бугом мелькали зарницы.

Спать без страха ложилась страна —

У нее нерушимы границы.

Вдоль границ летний вечер дарил

Птиц беспечных веселое пенье…

Всем, кто встретил, но не пережил

Ночь с субботы на воскресенье.

День первый

22.06.1941

Клумб цветочных круги да ромбы,

Птиц невидимых льётся трель…

ТРИ ПЯТНАДЦАТЬ… Первые бомбы,

Подвывая, ушли на цель.

Солнца луч золотит куранты,

Лики улиц пустых чисты…

ПОЛ ЧЕТВЁРТОГО… Диверсанты

Захватили уже мосты.

Спит в рассветных лучах столица,

Здесь ЧЕТЫРЕ…Царит покой.

А на Западе на границе

Все заставы вступили в бой!

Там, на Западе, канонада,

Там, на Западе, встав стеной,

Бьются насмерть погранотряды,

Закрывая страну собой…

Ровно ПОЛДЕНЬ… И небо сине,

В нём динамика круг застыл.

Так узнали, что мир отныне

Раскололся на фронт и тыл…

И теперь нельзя по-другому,

И под вечер не сосчитать

Заявления военкому:

"Добровольцем… в ряды… принять!"

Вот и вечер… Испит до донца,

День, страну погрузивший в ад.

…А на Западе гасло солнце

И кровавый вспухал закат!

Пограничникам 1941-го

План "Барбаросса" отводил на уничтожение советских застав не более 30 минут. Но заставы держались часами и даже сутками. Один немецкий полковник, попав в плен в конце войны, на вопрос: "Когда вы поняли, что война будет проиграна?" ответил: "После первых боёв на границе." И ещё… Ни одна из застав на западной границе не отошла без приказа.

Лишь полчаса давали им на смерть…

Но даже смерть отпрянула в испуге,

Когда в свинцовой беспощадной вьюге

Кому-то вышло чудо уцелеть.

И первыми вступить в неравный бой…

Встать насмерть там, у западной границы,

В тот час, когда по улицам столицы

Спокойно шли влюблённые домой.

Не полчаса… А если повезёт,

У смерти вырвать сутки или боле,

Чтоб враг умылся кровью в русском поле

И здесь открыл потерям страшный счёт.

В казённом треске праздничных речей,

Нам, нынешним, увы, не вспомнить лица

Тех, кто носил зелёные петлицы,

Кто пал, но не покинул рубежей…

В тот первый день

1.

– Когда вы поняли, что Германия проиграет войну?

– После первых боёв на границе. Я тогда командовал взводом и наша рота понесла большие потери.

Из допроса немецкого офицера, 1944 г.

2. «Gott mit uns» – нем. «Бог с нами!» – девиз, изображавшийся на гербе Германской империи, широко используемый в немецких войсках с XIX века, в частности, начертаемый на пряжках ремня.

В тот самый первый день четвёртый раз

Пошла на смерть потрёпанная рота,

Чтоб выполнить поставленный приказ:

“Взять населённый пункт!” – вперёд, пехота!

Под уханье далёких канонад,

Забыв брехню про славу и награды,

Мы шли туда, где мёртвыми лежат

Своё отвоевавшие камрады.

Ещё к полудню вырвались вперёд

Соседи слева и соседи справа,

А нас держал проклятый пулемёт

Там, где дымилась чёртова застава…

Был летний вечер душен и кровав,

Краснело солнце, разгоралось лето.

Я закатал простреленный рукав…

И тут… Шипя метнулась ввысь ракета!

Четвёртый раз! Я лично поднял взвод —

Шли первыми… ну что ж, такая доля.

И снова заработал пулемёт,

Вжимая нас в истерзанное поле.

Он бил по нам расчётливо и зло,

Он бил по нам толково и умело…

За ним горело чёртово село,

Его село… Его земля горела!

Мы откатились и на этот раз

Опять умылась кровью наша рота…

…Лишь к ночи мы исполнили приказ,

Накрыв большевика из миномёта…

…Потом у свежевырытых могил,

Качая руку с красными бинтами,

Я, как и все, в молчании курил

И думал, что отныне бог не с нами…

А поутру, глотая пыль дорог,

И наплевав на дикую усталость,

Мы выступили ротой на Восток…

Точнее тем, что от неё осталось.

Далёки были Курск и Сталинград,

Мы бодро шли по танковому следу,

Был Минск всего через неделю взят…

Но мне уже не верилось в победу.

Смерть к земле устремилась с воем

Смерть к земле устремилась с воем,

Мирный город ввергая в ад…

Это "Юнкерсы" рой за роем

Заходили на Ленинград.

А внизу, где дома разбиты,

Где разрывы и кровь рекой,

Рядом с женщиною убитой

Плакал мальчик на мостовой.

Среди паники и бедлама,

Меры горя не осознав,

Он шептал только: " Мама… мама…"

И тянул ее за рукав…

Он стоял, обращенный к храму,

Своей худенькою спиной…

Как он верил – поднимет маму

Тихий шепот его святой.

07. 11. 1941

Ноябрь. Седьмое. Сорок первый год.

На площади застывшие колонны,

За ними черной массою народ

И окна ГУМа снегом занесены —

Все утонуло в странной тишине,

Застыло, как на черно-белом фото…

И даже Вождь на мраморной стене

И тот застыл, как будто ждал чего-то…

Но тишину, ломая как стекло,

Пробили ровно восемь раз куранты.

И все мгновенно разом ожило.

И первыми московские курсанты,

Равняясь на багровый Мавзолей,

Пушистый снег трамбуют сапогами,

Под взглядом изумленных москвичей

Проходят ополченцы с моряками…

И вглядываясь в серый горизонт,

Решительны и целеустремленны,

Чеканят шаг: «На фронт – на фронт – на фронт»

Не идеально ровные колонны.

Оркестр озябший выдувает « … рысь»,

Под этот марш да сбруи перезвоны

По площади галопом пронеслись

Тачанки и лихие эскадроны.

Идет на смертный бой святая рать,

А автора «Прощания славянки»

Уносят ноги спиртом растирать,

Когда на площадь выползают танки

И фыркая сиреневым дымком,

Рычат, гремят, оркестр заглушая…

Им тоже скоро предстоит с врагом,

В бою сойтись, столицу защищая…

***

Как мало тех, кто в страшном ноябре,

Внимал Вождю на мраморной трибуне,

А много позже строился в каре

Уже под проливным дождем в июне,

Тогда, когда совсем другой парад

Печатал шаг, брусчатки не жалея,

От вражеских знамен струился чад,

Взбираясь по ступенькам мавзолея…

Кто вдруг увидел в дымке дождевой

К земле припавший хмурый небосвод.

В то утро над суровою Москвой -

Ноябрь, седьмое, сорок первый год…

Призыву июня 1941 г.

Нам не вспомнить их лица,

Не назвать поимённо

Не успевших проститься,

За колонной колонна

Уходивших до срока

В это страшное лето.

Опустела дорога

В полумраке рассвета…

Было жарко и сухо.

С долей бабьей не споря,

Жутко выла старуха

От предчувствия горя…

Год 1942.

Из рассказов разведчика. Язык

…Мины ложились всё ближе,

А нам было просто плевать.

Укрыла болотная жижа

Разбитую немцами гать

Четверо нас в болоте,

Пятым скулит «язык»,

Мой автомат на взводе,

Вася готовит штык.

Тратить патрон на немца —

Нам же урезать шанс.

Хватит штыка под сердце

И "до свиданья", Ганс…

Заперты мы, как в клетке,

Нас догоняет враг…

А что ты хотел… Разведке

До рая всего лишь шаг.

Бой этот не забуду,

Чуя, что вышел срок,

Крикнул: "Кончай паскуду!

Да побыстрей, Васёк!"

Спортили автоматы,

Что б не отдать врагу

И у своей гранаты

Выдернули чеку.

"Всё,– говорю, – ребята,

Видно и нам пора…"

Вдруг вперемежку с матом

Как громыхнёт: "Ура!!!"

Словно с небес спасенье,

Финкою немцам в бок

Шедший из окруженья

Артиллерийский полк!

Вышли… Я сразу к «бате»,

Топаю "на ковёр"…

Там же все при параде

И… генерал-майор!

В общем, попал я крепко,

Выкрутиться не смог…

Мне: – «Где «язык», разведка?!»

– «Малость не доволок…»

Дальше с пунцовой рожей

Матькался генерал…

Но «языка» я всё же

Скоро по новой взял.

О детском доме

Ленинграда блокадный ад…

Вход в подвал преграждён крестом…

Из подвала ходил гулять

В узком дворике детский дом…

Полночь… Дворик укрыт тьмой…

Так спешивший сюда солдат

С забинтованной головой…

Дым… Воронка… Большой снаряд.

На скамейке худой старик,

Словно статуя в лунном свете…

Подошёл к нему фронтовик:

– Как же… дети?

– Гуляли дети…

Защищавшим Ленинград в районе н. п. Синявино

Что видел за полгода? Все одно —

Лишь трупы, кровь да чертово болото…

Мне помереть там было суждено,

Как полегла уральская пехота,

Как ополченцев сводные полки

Легли у стен родного Ленинграда…

А я живой… Вот только без руки.

Мне жизнь – и наказанье, и награда.

Ведь до сих пор я вижу сны… А в них,

Изобразив бесстрашного вояку,

По трупам однокашников своих

Совсем других бойцов веду в атаку.

Я вижу смерть во сне – как наяву,

Как рвут тела на части пулеметы,

Как падают на красную траву,

Давно в потери списанные роты,

Как я реву от боли и тоски,

Опять живым вернувшийся оттуда…

И сердце разрывает на куски,

Терзает мысль: «На кой мне это чудо…

Я должен там лежать, средь тех солдат,

На поле, что вовсю еще дымится…»

Но в полночь новых встречу я ребят,

А утром все по новой повторится -

Огонь кинжальный, мясо контратак

И кровь везде… На лицах, под ногтями,

И ручейком бежит она в овраг,

И стынет меж гниющими телами…

Ты знаешь, я почти не помню лиц…

Там где неделю выживешь едва ли,

Где не услышишь даже крика птиц,

Мы дружбу заводить не успевали.

Мы шли на смерть осознанно и зло,

И падая в немецкие траншеи,

Крушили все, что двигаться могло,

Сворачивали головы и шеи…

И умирая без высоких слов,

Там, на болоте, в самом чреве ада,

Меняя жизнь свою на жизнь врагов,

Мы все-таки не сдали Ленинграда…

Год 1943

Комбат, ребята, не батяня..

Комбат, ребята, не «батяня»..

Комбат такой же, как и мы -

Двадцатилетний Вася, Ваня

Из Тулы или Костромы.

Еще вчера совсем "зеленый" —

С курсантской выправкой младлей,

Теперь четырежды крещеный

Огнем немецких батарей,

В атаку роты поднимавший,

И уцелевший «вопреки»,

Не спавший и недоедавший,