соответственно. Книга стихотворений 2020–2024 годов

Сергей Рыженков

соответственно. книга стихотворений 2020—2024 годов

УДК 821.161.1.09

ББК 83.3(2Рос=Рус)6

Р93

Предисловие П. Казарновского, послесловие С. Стратановского

Сергей Рыженков

соответственно: книга стихотворений 2020—2024 годов / Сергей Рыженков. – М.: Новое литературное обозрение, 2026. – (Серия «Новая поэзия»).

Саркастическая, остро социальная поэтика Сергея Рыженкова соединяет в себе языковую игру и предельную внимательность к окружающей реальности с ее разноголосицей, формотворчество и максимальную серьезность в отношении «последних вещей». Подлавливая разные типы речи, от бытовой до медийной, на поэтических эффектах, разыгрывая минималистские драмы-скетчи, поэт всякий раз обнаруживает стоящий за языковыми трансформациями травматичный исторический опыт. Сергей Рыженков родился в 1959 году в Саратове, с 1995 года живет в Москве. Окончил филологический факультет Саратовского госуниверситета. Работал сторожем, журналистом, редактором. Занимался исследованиями российской политики, преподавал в РГГУ (2001–2013). Стихи, проза, статьи о литературе публиковались в журналах «Часы», «Митин журнал», «Волга», «Вестник новой литературы», «Новое литературное обозрение», «Воздух» и др., альманахах «Последний экземпляр» и «Черновик», антологиях и коллективных сборниках. Книга стихотворений «речи бормочущего» вышла в 2000 году. В качестве автора/соавтора участвовал в ряде арт-проектов, литературных перфомансов и акций.

ISBN 978-5-4448-2924-0

© С. Рыженков, 2026

© П. Казарновский, предисловие, 2026

© С. Стратановский, послесловие, 2026

© М. Сергутина, фото, 2026

© И. Дик, дизайн обложки, 2026

© ООО «Новое литературное обозрение», 2026

самособойня

Человек одевается в слова, думая, что выбирает сам себе фасон, и не подозревая о неприкрытых местах. Кое-где сквозь швы проглянет то или иное место, вызывая внимание. Тут бы к зеркалу подойти и поправить, да где взять это отражающее?! А если и найдется, то только (бы не) для удостоверения: еще жив.

Поэт одевается в слова осмысленно, совершая над привычностью речи творческое насилие: то вгоняет ее в прокрустово ложе метра, то возгоняя до рифменного испарения, то опрокидывая в длинные ряды созвучий… Неприкрытые места оставлены намеренно: они беспокоят, тревожат своей оголенностью, оголтелостью, ошпаренностью. Наблюдая, как «слова значения меняют», поэт речью фиксирует возникновение происходящего как импульса из сферы страхов и желаний: из бормотаний и неожиданных афоризмов появляется неопределенный силуэт свершающегося, но оглядка на неказистость речи вызывает потребность ускользнуть от прямого называния растущего. В надежде сказать что-то по существу речь сама себя перебивает, приходит к осмысленной обессмысленности, толкается в безуспешность сказаться. Тонкий расчет на косноязычие оказывается чреват развержением чрева речи, скорее внутренней, предохраняющей тихо произносящего от острых углов мира сего:

ааа вот ещё ещё раз давайте условно начнём ээээ с простого

Обыденный говор постоянно вторгается в стиховую ткань этих текстов, и это не простая инкрустация. Слушающий и реагирующий на услышанное собственными словесными всхлипываниями герой этой, с виду ролевой лирики помогает автору преодолеть инерцию регулярного стиха: говор неожиданной волной нарушает упорядоченность, приоткрывая вход для poiesis’а. В напластовании разных уровней речи, в том числе ритмически организованной и разговорной, разворачивается диалог, восприятие которого требует рефлексии: кто говорит, кто проявляет себя в данной реплике (строке)? Так, считалочка «три погибели…» создает ритм анестезирования автоматическим говорением, где слова особым образом обнажены – в своей естественной, бытовой бессмысленности и одновременно чудовищности: «…ых четыре / вопли-сопли / фигли гибли / пять», – так и хочется продолжить: «я иду искать», чтобы то ли быть пойманным, то ли поймать самому. Кем? Кого?

давайте так как-то так как-нибудь ну хоть как-то так или иначе да даже кое-как но чтобы не так как обычно всегда положено, —

вокруг «так» строится высказывание, как будто отдаляя последнюю строку, а то и делая ее невозможной для произнесения вслух – во всеуслышание. Получается: не «лишь бы сказать», даже не «лишь бы сказать, чтоб услышали», а «лишь бы услышали» неположенное, неподобающее, непринятое, несвоевременное. В этом не(-сразу-)прямом высказывании, кажется, ощутима поэтическая линия Вс. Некрасова (его имя возникает под эпиграфом к одному из текстов – рядом с прославленным однофамильцем из XIX века), стратегически учитывавшего отсутствие «аудитории», а потому создававшего в каждом тексте некую монодраму с повторяющимся словом, вокруг которого совершалось смысловое движение, овеществлявшее и усложнявшее мир, делавшее его местом опрокидывания смыслов, поворачивания их неожиданной стороной. В этом замедлении речи с целью продлить не само говорение, а время достижения «цели высказывания», в запинках о то, что принято называть «словами-паразитами» (а таковыми могут быть и вездесущие вводные конструкции), тонет говорящий субъект, сжимаемый страхом своего слова и высвобождением в пустомелье, которые обнаруживают странное родство – то ли синонимическое, то ли антонимическое:

а теперь в известном смыслепрямо фигурально выражаясь честно в определённой мере открыто

Книга Сергея Рыженкова и есть приглашение войти в особый состав речи, внутри которого слова толкаются, теснят друг друга – и, кажется, не из‑за «тесноты стихового ряда». Автор часто избегает привычной (традиционной) графичности стихотворного текста, предпочитая выстраивать ряды по вертикали, чем устанавливается их созвучность и родство как будто более наглядно:

бродили разбредались сходились разбегались вливались выливались впадали выпадали жирели хирели мотались метались ломились ломались бодались топтались а поживившись опытом пропадали пропадом

Автор даже стремится заключить в одну строку что-то устойчивое, наподобие сложного слова, а иногда прибегает к усложненности выговариваемого: «спризадавливает», «пропитонизованивается», «неотвертетственно», – выплетается из заплетенности орган травмированной речи: а если травмирован говорящий, то и высказывание его не только травмировано, но и травматично. Рыженков, как будто вслед за Э. Э. Каммингсом, делает травму речи зримой, чтобы за ней – искореженной скороговоркой или заткнутой в недосказанность – встал образ гуманитарной драмы («травма» на деле, не отдаленно, безраздельно рифмуется с «драмой» – на уровне речи): достаточно вспомнить знаменитое «my sweet old etcetera…» с обрывающим всё «etcetera» или тряску персонажа в «новой модели» авто́. Возникающие у Рыженкова словесные монстры, куда бы их ни поместил автор – в отдельную строку или в окружение другими, «узнаваемыми», словами, намекают на торопливость заговаривания. Субъект поэтического высказывания у Рыженкова никак не может выпутаться из темпоральности: он то силится обогнать время, то его остановить и самому остановиться, затверживая испаряющиеся смыслом звуки. Топтания на месте, переваливания со слога на слог приводят к особой неустойчивости, за которой спряталась напряженность, нервозность, мучительное ожидание неминуемого: для говорящего оказывается возможным сказать о прошлом в грамматическом будущем времени («книгу на которую я мог бы тогда сослаться чтобы теоретически обосновать мой тезис прочту в середине 1990‑х и сразу вспомню тот случай» – из 1970‑х, из своего детства, – говорит автор), что наталкивает на подозрение, будто и о будущем он скажет в прошедшем времени глагола. Но грамматика прагматична, что осознает автор: он из своего сейчас переживает вновь и вновь прошлое, вновь и вновь будущее, их незавершенность, свершаемость, вершимость. Так, в пронзительном лирическом тексте – «зима в том году выдалась снежной…» – кстати, таких в книге, кажется, немного; автор усиливает другую ноту – будущее доказывается через очевидность: таяние снега подтверждает его обилие, будто бы не замеченное вовремя. Поэт преодолевает автоматичность превращения будущего в прошлое, поэтому ему оказывается столь важным подтверждение снега, удостоверение в нем – как в зеркале? Так в «инеевых почеркушках» говорит желание разгадать пейзаж заоконной жизни хоть постфактум, постскриптум.

Природы мало в представляемых ландшафтах Рыженкова. В основном это город с его урбанизированными окрестностями, исполосованными асфальтированной дорогой, заезжающей и на тротуар. А на тротуаре следы – их читает и воспроизводит (дает сложный перевод) автор: чужая речь на уровне искажений услышанного, кем-то произнесенного, перееханного шинами наперекосяк. Эти «следы на тротуаре» – небезмолвное бездорожье, перекрестье бесконечного спора движений за забытым объектом. Из фрагментов слежения за дорогой и за собой в дороге складывается целое, маршрут со своими забывчивостями в прошлом и припоминаниями аналогий: недаром и вся книга, и центральный цикл в ней носит название «соответственно». Это претендующее на паразитность, паразитарность слово не исподволь указывает: автор ищет соответствия и находит их в местах опасных, неблагоприятных, где испытывается человеческая стыдливость. Испытывается в момент ее утраты:

чего не имут никто не вспомнит, – 

констатирует автор, подхваченный ритмом двустопного ямба, обретающего заунывную напевность. Но она сосуществует у Рыженкова со скороговоркой или бубнением (норовящими в заумь: «чуромесь зычь игряная <…> звань кубарик стрека <…> жне дыбдык увсеветь <…> ция стёгот укохотный <…> и тырпыромоядь») – выговариванием озадачивающего, пугающего, страшного. И уловлением себя на догадке: неужели прошла длинная эпоха краеугольных вопросов «кто виноват?» и «что делать?»? или она еще и не наступила? Бормотание мотивировано преодолением увы-забывчивости: надо вспомнить, когда всё велит забыть, забывать.

И «всплывающие из памяти постыдности», «воспоминания <…> о юношеских стыдобостях» учащаются, вводя в привычку к состоянию, которое мыслится лирическим субъектом теперь как обычное, когда немеет весь жизненный состав: «игольчатое обмирание». Автор оставляет нас догадываться: такое переживание «соответственно» чему-то или что-то «соответственно» такой (без-)жизненности? Не найдена ли здесь связь телесности с чем-то властным бестелесным – через срам? острый стыд? разболевшуюся совесть? Рыженков и ищет подходов к этому состоянию – соответствий не ради гармонии. В стихотворении «на придомовых территориях…» предложен проект терапии для поддержания сострадательности. Для воспаления «стыда и совести». Оттого и оказываются «счастливы кто умеет врать себе», остальным остается «какнивчемнебывалить», не задумываясь, что «на этой планете / без скафандра никак». Эти строки из первого стихотворения книги отбрасывают режущий свет беспокойства на все последующие тексты, циклы: автор вглядывается в окружающее, чтобы увидеть: оно еще «оказывается живым». Подчас не узнавая в себе себя, персонаж Рыженкова и говорит отчужденно: он как будто эхолалически воспроизводит внешние шумы, неожиданно натыкаясь на словесную универсалию.