Там, где волны касаются гордых скал. Рассказы

Александр Иванович покивал головой вверх-вниз, мол не не стоит извинений, развернул листок и передал его Дарье:

– Дочка, я без очков то не вижу. А очки не найду так быстро. Прочти, что там…

Старик разлил чай по чашкам и выложил сушки из нового пакета в хрустальную конфетницу. Они сели за стол и Дарья начала читать. Громко, медленно, с выражением, как в школе: «Танюша, милая! Если ты читаешь эти строки… значит меня уже нет в живых. Завтра идем в тяжелый бой. Уже три месяца как не видел тебя. Скучаю очень! Надеюсь, ты разродилась без проблем. Сына Санечкой назови, как мы и хотели. Война идет по всем фронтам. Мы теряем наши города, Таня. Но мы победим. Верь мне, обязательно верь…».

– Здесь строчки обрываются, – голос Даши дрогнул. Она закончила чтение. И всем стало как-то не до чая. В их глазах стояли слезы.

– Это папка мой писал, Иван Андреич Наумов, – вытерев глаза ладонью, сказал Александр Иванович с умилением, – Я его только по фотографиям и видел. В сорок первом на фронт ушел, девятнадцать лет ему было. А мама на год младше. В январе только поженились, меня зачали. Она на шестом месяце была, когда война началась. А он оттуда так и не вернулся. Убили его в бою под Смоленском. Мать рассказывала, полтора месяца мне было, когда похоронка пришла. А писем… писем не было. Она так ждала… Как же это так? Письмо столько лет пролежало в чужом ящике?

Он смотрел на них растерянно и вопрошающе, как ребенок, впервые столкнувшийся с несправедливостью жизни. Дарья вздохнула, у Жени на скулах заиграли желваки злости. Чертова людская ошибка! Впрочем винить кого-то было уже поздно. Прощаясь, они пообещали Александру Ивановичу в выходные свозить его на могилу к матери.

Обещание исполнили в воскресенье. Земля после дождя как раз высохла. При виде на могилку той самой Танюши, у Дарьи с Женей сжались сердца. Покосившаяся ржавая ограда, сломанный столик, заросло все…

– Мамочка, здравствуй! – Александр Иванович кряхтя наклонился и поцеловал фото на надгробии, – Прости, давно у тебя не был. Здоровье как видишь не ахти… а мы к тебе не с пустыми руками, мама. Гляди-ка…

Он достал из кармана брюк заветное письмо, сложил его треугольником и сунул куда-то между надгробной плитой и землей.

– Здесь то оно надежнее будет… – сказал он себе под нос, пока Даша и Женя расчищали могилу от сорняков и грязи. Потом выпрямился и вдруг засмеялся от счастья:

– Смотрите-ка, как она рада! Дождалась!

Он показал рукой на одну из веток березы, разросшейся рядом с захоронением. Там откуда-то взялась синичка. Сидела, с любопытством смотрела на них сверху, вертела головой и чирикала. Казалось, она действительно смеется от счастья.

«Дождалась…» – подумали Даша и Женя синхронно, и на душе у них стало тепло и спокойно.

Письмо без конверта нашло адресата спустя восемьдесят четыре года…

Наша

Russia

Наденька любила Васеньку, как в фильме «Любовь и голуби», – живо и страстно. Бывало, обнимет крепко, обдаст жаром, как из приоткрытой печки, и дальше по делам бежит. Дел то в поселке много.

И как в фильме «Любовь и голуби» была у Наденьки разлучница. Не «Раис Захарна», не-е-ет. Но тоже на «Ра…». Лошадь по имени Рашка.

Полное имя у лошади было Россия. Местные мальчишки в шутку звали ее «Наша Russia (Раша)», лет десять назад был такой цикл юмористических роликов по телевизору. Так и закрепилось за ней это прозвище. Местоимение «Наша» со временем отпало, осталось только короткое Раша. Рашка.

Свои дети, дочь и сын, у Нади с Васей выросли и разъехались кто куда. Скучно было в доме без детей. Вот Вася и завел себе дите, купил на скотном рынке жеребенка. Лошадь была гнедая, с густой черной гривой и белой отметиной на лбу.

Василий раздетый выпрыгивал из супружеского ложа ни свет ни заря и бежал в стойло: кормить, поить, чесать. Надя спросонья шарила рукой по пустующей половине кровати, в сердцах плевалась, что даже понежиться утром не с кем, и тоже нехотя вставала. Надо было кормить кур. Так и жили.

– Вроде мужняя жена, а как без мужа живу, – пожаловалась она соседке Тасе со смехом, когда та пришла к ней утром за тазом под ранетки. Лето выдалось нынче урожайным, да так что тары порой не хватало весь этот урожай собирать.

– Зачем ему лошадь? – удивилась Тася, заглядывая в пластмассовый голубой таз и проверяя, не дырявый ли, – Трактор же есть… и машина.

– А бес его знает… – хохотнула Надя, присаживаясь на деревянное крыльцо и обтирая фартуком вспотевшую шею, – Милуется с ней в хлеву с утра до ночи. Или по полю носится верхом. Она как нынче вымахала то! Танк, а не лошадь. И ведь только его слушается… слышь, Тась… – Надя поманила ее пальцем, и Тася наклонилась ближе, – По свисту к нему приходит!

Обе прыснули со смеху. Со стороны улицы послышался топот лошадиных копыт. Надя торопливо встала и поправила тугой пучок из русой косы на макушке.

– Вон, скачет, мой… казак молодой…

Завидев издали через низкий забор, что у них гости, Вася с Рашей демонстративно перешли на галоп, и во двор влетели одним мощным прыжком.

– Ну, Рашка, а…выше метра барьер взяла! – отведя лошадь в стойло, подбежал к женщинам Вася. Раскрасневшийся от солнца и растрепанный от верховой езды, босой, с закатанными до колен штанинами и горящим взглядом серо-голубых глаз, он походил на озорного мальчишку, а не на семейного мужчину, которому вот вот перевалит за пятый десяток.

Пока он взахлеб рассказывал, как за пару месяцев научил Рашу конкуру, Тася смотрела на него, как зачарованная, чуть не выронив таз из рук. Надя заметила это и ревностно ткнула ее в бок локтем.

– Та-ась, ранетки заждались. Помочь собрать то?

– Да не, управлюсь! – Тася поняла намек, встрепенулась и побежала к себе, прижимая таз к груди, как ребенка. Вася посмотрел ей вслед, за что тоже получил в бок локтем от Нади:

– Ну, хорош уж прохлаждаться! Обед стынет.

Вася отмахнулся и побежал скорей в сарай:

– Погоди, купнуть надо Рашку то… в мыле вся. С речки скакали…

– Возишься с ней, как с дитем, ей богу! – с досадой крикнула ему вслед Надя.

Обедать пришлось одной. Васе после водных процедур вдруг приспичило с Рашкой в лес вернуться. Сказал, ягоды там много видел. Насобирать захотелось к ужину на варенье.

«Да чтоб она пропала, разлучница!» – в сердцах подумала про лошадь Надя, и занялась грядками. Солнце палило нещадно, и неделю не было дождя, надо было все основательно полить.

Закончив, она с удовольствием растянулась в гамаке, в тени дворовых берез и черемухи. До спада жары можно было подремать.

Разбудило ее громкое призывное ржание Рашки. Та стояла у раскрытых ворот и била копытом. Поводья запутались в гриве сбоку. Васи нигде не было.

– Чего ржешь то, бешеная! – Надя осторожно подошла к ней, хотела распутать поводья, но Рашка энергично замотала головой и начала фыркать.

– Вась! Василий! – позвала Надя мужа, – Че это с ней?

Никто не ответил. Сарай заперт. Машина стоит под навесом.

– А где… Вася? – Надя почуяла неладное, холодок тревоги пошел по спине. Раша снова громко заржала и начала мотать головой, показывая в сторону леса.

На шум прибежала Тася.

– Что случилось то?

– С Васей что-то, – с надрывом сказала Надя и зажала рот ладонью, чтоб не впасть в истерику.

– Ну, так скачи туда! – выросшая в интернате, Тася была непробиваемой и не поддавалась панике.

– Да не умею я верхом!!! – Надя всплеснула руками. Мысль о том, что Вася где-то упал и лежит, уже разгонялась в ее мозгу до уровня мчащегося на всех парах поезда, сея панику и животный страх.

Тася закатила глаза и цокнула языком.

– Че там уметь то…

Она подошла к лошади и ловко взяла ее под уздцы. Почуяв спокойный и твердый нрав, Раша дала распутать поводья и стояла смирно, изредка пофыркивая и косясь в сторону.

– Залезай сбоку! – скомандовала Тася Наде.

Надя попробовала подпрыгнуть, подтянуться на руках и сесть, как это делал Вася, но лишь безвольно повисла поперек лощеного Рашкиного бока, как куль картошки.

– Вези, милая, вези к Васеньке… – шепнула она ласково, уткнувшись лицом Раше в гриву и едва сдерживая слезы.

Раша, словно понимая, что несет драгоценную ношу, неторопливым шагом двинулась с места.

– Поводья то держи! – на ходу Тася успела сунуть ремни Наде в руку, которой та обхватила лошадиный круп, – Я пока за доктором в медчасть сбегаю.

Надя потеряла счет времени. Со своего положения она видела только Рашины передвигающиеся ноги, траву под ними и небольшие кусты сбоку. Ей казалось, эти кусты никогда не кончатся. Начался лес, и Раша прибавила шаг. С неимоверным усилием Наде удалось закинуть на Рашину спину правую ногу. Распрямиться она все еще боялась, поэтому так и ехала, вцепившись в Рашу ногами и руками, как обезьянка.

Ближе к реке в высокой траве показались Васины согнутые колени. Он полулежал на спине, полусидел, привалившись головой к дереву, и ладонями зажимал рану. Из левого плеча его торчала длинная сухая толстая ветка с мелкими ответвлениями, а рядом валялось ведерко с рассыпанной ягодой.

– Васенька! – захлебываясь слезами, закричала Надя. Раша осторожно подвезла ее к раненому и позволила спешиться, а сама мордой уткнулась хозяину в другое плечо, мол помощь прибыла, потерпи.

– Надя, – он улыбался слабо и тяжело дышал, – Я за ягодой полез, а там куст поломанный, ну я сдуру нырнул под куст резко, и напоролся на ветку то. Думал, сам выну и промою рану. А ветка глубоко вошла, зараза. Вынимать нельзя, крови потеряю. Отломить пока что лишнее надо, чтоб не давила…

Она сделала все, как он говорил. Отломила лишние ответвления. Разорвала фартук на лоскуты, подвязала ему руку и перевязала плечо, стараясь не задевать торчащую ветку. От вида крови Надю мутило, но она держалась изо всех сил. Помогла мужу сесть на лошадь, сама шла рядом.

Домой возвращались почти героями. Там уже ждали Тася с доктором. Ветку из Васи вынули, рану зашили.

А Рашка теперь жила на особом положении.

– Донюшка ты наша! Спасительница! – ворковала Надя, каждый раз подкладывая лошади свежее сено. Раша лишь смотрела на нее бездонными черными глазами и хлопала длинными ресницами, не понимая, за что ей такая честь.

Сигма бой

– Он сигма, сасный такой! – горячо шептала в телефон счастливая Настя, но услышав, что дверь комнаты открылась, быстро сменила тему и тон, – Оль, я перезвоню! Мама пришла… Мам, ну, почему без стука?! Сколько раз просила стучать!

Она с раздражением спрыгнула с кровати, на которой только что мечтательно валялась, даже не удосужившись снять школьную форму, и прошлепала мимо матери в ванную.

«Что еще за сигма? И что значит сасный?» – с тревогой подумала Инга, но вслед дочери сказала с укором:

– А я сколько раз просила переодеваться сразу же, как приходишь домой со школы! Форма опять мятая!

Насте в апреле исполнилось тринадцать лет, но перемены в ней начались даже раньше. Она стала одеваться ярко и в несколько слоев одежды, как китайская туристка. Могла, например, надеть кепку поверх капюшона толстовки, или сочетать ретро-блузку со спортивными штанами оверсайз.

Но хуже всего было то, как она разговаривала: либо коверкала привычные слова, либо вообще выражалась на непонятном сленге. Инга с трудом понимала, о чем речь, и значение большинства дочкиных слов искала в интернете.

Вернувшись на кухню, где муж накрывал на стол, Инга первым делом залезла в поисковик. Понятие «Сигма» означало уверенного и независимого молодого человека с нестандартным мышлением, а «сасный» – нахальный, прикольный. Все ясно, не такой, как все.

– Тебе сыр на бутерброд класть? – прервал размышления Инги муж, Рома.

Взъерошенный, с легкой щетиной на лице, одетый в пижаму и Ингин фартук с принтом в виде ананасов, он казался таким милым и домашним, что невольно вызвал улыбку. Второй день отпуска явно шел ему на пользу.

– Наська совсем от рук отбилась… похоже, у нее появился парень, – Не ответив про сыр, сказала Инга и прислушалась к шуму воды в ванной. Дочь могла зависать там часами, поэтому можно было не опасаться, что она войдет и услышит этот разговор.

– Отстань ты от нее! – мягко улыбнулся Рома, – Себя вспомни в ее возрасте.

– Я в ее возрасте в куклы еще играла! – Инга от досады закусила губу. И непонятно было, что досаждает ей больше: факт наличия парня или факт, что она не знает, кто он.

Позже ужин протекал как обычно. Настя вяло ковырялась вилкой в салате (в последнее время она вообще не ела мясо, решив, что будет вегетарианкой), Рома шутил, Инга молчала. Она думала про Настиного парня. Как узнать наверняка?

Спросить прямо? Так ведь не скажет. Из вредности. Инга смотрела на милое лицо дочери с круглыми щечками, на ее угловатую неоформившуюся фигуру. Дитя дитем. Какие парни могут быть в тринадцать лет? Нет, надо как-то издалека зайти…

– Настя… – начала Инга неуверенно.

Дочь посмотрела на нее невинным взглядом. Инга решилась. Мать она в конце концов или кто?

– Я тут статью прочитала, что девочка примерно твоего возраста из дома сбежала. С тринадцатилетним симбой.

– С ке-ем, с кем? – Настя прыснула со смеха.

– С семгой, – пошутил Рома. Теперь они смеялись уже на пару.

– Да ну вас! – обиделась Инга и силилась вспомнить, что за название там было. Вспомнила.

– С сигмой!

– Фейк! – Настя с умным видом сделала вид, будто поправляет невидимые очки на носу. Манерой шутить, по поводу и без, она пошла в отца.

– Чего? – Инга готова была взорваться.

– Твоя статья фейк, – спокойно ответила Настя, – Ну, какие сигмы в тринадцать лет? Парни в этом возрасте незрелые еще.

Инге стало не на шутку страшно. Неужели парень Насти старше?

– Но ты говорила.. сигма… сасный… – материнская обида сменилась на растерянность.

– Так и знала, что ты подслушивала! – Настя закатила глаза, – И, конечно, как обычно все не так поняла. Мам, «сигма» это я сказала про Джина, парня из BTS. Группа такая! Мы с Олькой их фанатки.

– То есть парня у тебя нет? – Инга не знала, то ли плакать, то ли смеяться от облегчения.

Настя хлопнула себя по лбу ладонью и медленно провела ею по лицу сверху вниз.

– Мне трина-а-адцать, кэп! Ну, камон…

– Ладно, ладно, – примирительно заулыбалась Инга, – А что за Джин? Вправду сасный?

Теперь она знала, как найти к дочери подход…

Сладкая женщина

«Сладкая женщина»… Риткина мама обожала этот фильм с Натальей Гундаревой и Олегом Янковским в главных ролях. Все время напоминала Рите про то, как некрасиво там мужчины поступали с героиней, и говорила: «Во-от! Учись! От таких мужиков надо сразу бежать».

Рите было двадцать семь лет, и она не понимала, почему она должна учиться на чужих ошибках. Тем более на киношных. Тем более кино старое.

Единственное, на что сподвиг фильм Риту, – на работу. Она, как и героиня Гундаревой, устроилась на шоколадную фабрику. Вручную там уже давно не фасовали, человеческие руки заменили автоматизированным оборудованием. Но, чтобы это оборудование работало исправно, за ним должны были следить люди. Рита как раз и была «смотрящей», технологом четвертого разряда.

Фабричные машины слушались Риту с одного нажатия. С мужчинами же дело обстояло иначе. На какие бы мужские «кнопки» Рита не нажимала, все равно не выходило так, как она хотела. Замуж не звали, бриллиантов не дарили. Элементарно букет, и тот три жалких розочки. А то и одну. Гвоздику.

Рита недоумевала, что не так? По современным меркам, она была красивой. Естественная славянская красота: ухоженные здоровые волосы (коса до пояса), зелено-карие глаза, пухлые губы. Грудь своя, третий размер. Фигура «гитарой». Голос ангельский. Что мужикам не хватает?

– Не настоящая ты какая-то, как с картинки, – сказал ей однажды очередной «ухажер», водитель с их фабрики, Серега. Был корпоратив в честь дня рождения главного бухгалтера, и они сидели рядом за общим столом. Сергей был в изрядном подпитии, поэтому философствовал так открыто.

Подцепив ложкой крабовый салат, он отправил его в рот, и резюмировал, медленно пережевывая:

– Огня в тебе нет…

И Рита решила этот огонь в себе непременно добыть. Для начала перекрасилась в огненно-рыжий цвет. Потом сменила рабочие тапки на туфли-лодочки. Цок, цок, цок – озорно стучали ее каблучки по бетонному полу фабрики. Мужики поворачивали головы, кивали и расплывались в улыбке, мол «дра-а-асте», но дальше улыбок дело не заходило.

«Да чтоб вы провалились!» – разозлилась как-то Рита. И провалилась сама. Лестница в цех на цокольном этаже была из просечно-вытяжного листа, что называется «в дырдочку». Каблук на правой Ритиной туфле застрял в одной из дырок самой нижней ступеньки, и Рита упала, подвернула ногу. От неожиданности слезы сами брызнули из глаз.

Попыталась встать – больно. Кричать бесполезно, оборудование гудит. Так и сидела на полу боком, поджав ноги, пока ее не увидел один из рабочих.

Деловито скользнув взглядом по ее короткому белому рабочему халату, по ногам в черных капроновых колготках в горошек, он выругался, рывком поднял Риту и отнес в кабинет к медсестре.

– Штраф бы тебе впаять за нарушение техники безопасности, – сердито проворчала медсестра, Лена, миловидная блондинка лет сорока семи, едва взглянув на Ритины туфли без одного каблука, затем добавила уже беззлобно, – В травмпункт надо ехать, делать снимок. Я пока что рентгеновским зрением не обладаю…

Она позвонила Сереге, чтобы он отвез Риту в травмпункт. «Ну, не-ет, только не с ним!» – в отчаянии подумала Рита, стыдясь Сергея, но выхода другого не было. Напрасно она переживала. Серега как будто бы даже не помнил о том разговоре на корпоративе, помог Рите доковылять до машины, всю дорогу шутил, а потом бережно занес ее в кабинет травматолога, как будто в ЗАГС. Рите сделали рентген в 3-х проекциях.

Травматолог, зрелый мужчина со смешными усами, констатировал растяжение голеностопа, начал писать рекомендации и вдруг принюхался, уловив знакомый запах:

– Парфюм у вас интересный, коньячный…

– Не коньячный, а конфетный, – ревниво поправил его Серега, сидевший на кушетке возле двери, как сопровождающий, и игриво подмигнул Рите, – Она у нас на шоколадной фабрике работает. Сладкая женщина!

Рите оформили больничный и отправили домой. По пути Серега с жаром признался ей, что, когда нес ее на руках, почувствовал, как между ними будто чиркнули спичкой.

– Искра! Пожар. Понимаешь? – он с надеждой смотрел в зеркало заднего вида, пытаясь вычислить по Ритиной смущенной улыбке, разделяет ли она его влюбленный порыв.

Рита понимающе кивала и крутила пальцем спадавшую на плечо рыжую прядь. Сработало!

На их свадьбе через полгода гуляла вся фабрика, и Серега, будучи подшофе, счастливо шептал соседу по застолью Вовке:

– Ты видел, какая у меня жена? Не женщина, огонь!

Сидевшая по другое его плечо, Рита довольно улыбалась. Мамин любимый фильм «Сладкая женщина» казался ей пророческим. Вспомнилась фраза оттуда:

– Я теперь, извините, в любви стала осторожная. Чтобы опять не вляпаться. Но и счастья своего постараюсь не прозевать. Теперь уж курс будет не тот…

Да, теперь Рита знала, как будет строить свою жизнь.