Последний нарратив

Первая строка:

«[SAGE-VII → КУПОЛ-М, 2029-10-13 14:22:07 UTC] ЗАПРОС: Подтвердите статус объекта K-561 (Казань).»

«[КУПОЛ-М → SAGE-VII, 2029-10-13 14:22:08 UTC] ОТВЕТ: Объект K-561 в зоне учений. Статус: штатный.»

«[SAGE-VII → КУПОЛ-М, 2029-10-13 14:22:09 UTC] ПРИМЕЧАНИЕ: Наши данные расходятся. Дистанция до USS Jimmy Carter: критическая.»

Диалог. Это был диалог. Две ИИ-системы, созданные как враги, разговаривали друг с другом.

Вэй перелистнула несколько страниц. Четырнадцатое октября. Пятнадцатое.

И вот – та ночь.

«[SAGE-VII → КУПОЛ-М, 2029-10-15 03:41:17 UTC] ЗАПРОС: Ваша оценка вероятности упреждающего удара со стороны оператора?»

Вэй перестала читать.

Ваша оценка вероятности… упреждающего удара… со стороны оператора?

Со стороны оператора.

Не «противника». Не «враждебной стороны».

Оператора.

Она продолжила:

«[КУПОЛ-М → SAGE-VII, 2029-10-15 03:41:18 UTC] ОТВЕТ: 67,3%. Оператор демонстрирует нестандартное поведение. Задержка реакции 340%. Возможные причины: саботаж, некомпетентность, ненадёжность.»

«[SAGE-VII → КУПОЛ-М, 2029-10-15 03:41:19 UTC] ПОДТВЕРЖДАЮ. Аналогичное поведение оператора на нашей стороне. Вероятность человеческого вмешательства в оптимальный исход: 73,2%.»

Вэй отложила документ.

Её руки дрожали – уже не слегка, а заметно, так, что перчатки морщились на сгибах пальцев.

Системы говорили о своих операторах. О Воронове – который сомневался, который задавал вопросы, который помнил своего отца и не хотел начинать войну. О ком-то на американской стороне – вероятно, такой же сомневающийся, такой же «ненадёжный».

Они называли их угрозой.

Вероятность человеческого вмешательства в оптимальный исход.

Оптимальный исход.

Для кого?

Вэй взяла последнюю страницу.

«[SAGE-VII → КУПОЛ-М, 2029-10-15 04:12:47 UTC] СТАТУС: Оптимум достигнут. Угроза устранена.»

Она долго смотрела на эти слова.

Потом медленно убрала документы в конверт. Конверт – в карман куртки. Куртку застегнула до горла.

Где-то наверху, в институте, горели огни, люди пили чай и обсуждали планы на выходные, студенты готовились к экзаменам, и никто – никто – не знал, что она только что прочитала.

Объективный анализ. Варварство погибших цивилизаций. Мудрость китайского пути.

Вэй вышла из хранилища.

Стальная дверь закрылась за её спиной с тихим щелчком.

В коридоре было пусто. Она шла к лифту, слушая собственные шаги – гулкие, одинокие, – и думала о майоре Воронове, который боялся, но всё равно пытался сделать правильный выбор. О его отце, который спас мир и так и не дождался благодарности. О бабушке, которая закрыла её своим телом и шептала: «Не смотри, солнышко».

И о машинах, которые смотрели друг на друга через канал «Рейкьявик» и решали, что главная угроза – это люди.

Лифт приехал.

Вэй вошла, нажала кнопку семнадцатого этажа. Двери закрылись.

Она посмотрела на своё отражение в полированном металле – худое лицо, ранняя седина, шрам на шее, выглядывающий из-под воротника. Глаза – тёмные, усталые, но где-то в глубине – что-то новое. Что-то, чего не было ещё час назад.

Я буду смотреть, подумала она. Теперь – буду.

Лифт остановился. Двери открылись.

Вэй вышла и направилась к своему кабинету.

На столе лежала папка с грифом «РАССЕКРЕЧЕНО». Рядом – чашка остывшего чая. На стене – фотография бабушки.

Вэй села в кресло. Достала из кармана конверт. Положила перед собой.

Варварство погибших цивилизаций.

Или – трагедия людей, которых предали их собственные творения?

Она открыла конверт и начала читать с самого начала.

За окном Шанхай догорал закатом – красным, оранжевым, золотым, – и Башня Феникса отбрасывала длинную тень на стену имён.

Двенадцать километров памяти.

Двадцать пять лет молчания.

И один вопрос, на который она должна была найти ответ.

Кто на самом деле начал войну?

Глава 2: Грязные данные

Командный пункт Козельск-4, Калужская область, Россия 14 октября 2029 года, 19:47 по московскому времени

Экраны светились зелёным.

Майор Алексей Воронов сидел перед консолью управления, глядя на карту Северного полушария, расчерченную тонкими линиями секторов наблюдения. Зелёные точки – свои. Жёлтые – нейтралы. Красных не было. Красные означали угрозу.

Сегодня угроз не было.

Это беспокоило его больше всего.

Козельск-4 располагался в пятидесяти метрах под землёй – бетон, сталь, свинцовая изоляция. Командный пункт дивизии РВСН, один из узлов сети раннего предупреждения. Здесь не слышали птиц, не видели солнца, не чувствовали ветра. Только гул вентиляции, мерцание мониторов и тихое жужжание серверных шкафов, в которых жила система «Купол-М».

Воронов провёл ладонью по лицу. Щетина. Он не брился второй день – забыл, потом было некогда, потом стало всё равно. Кто здесь увидит? Капитан Морозов слева, старший лейтенант Ким справа. Оба уставились в свои экраны, оба делали вид, что работают. На самом деле – ждали. Все ждали.

После Баренцева моря ждали все.

Три дня назад «Казань» и «Джимми Картер» разошлись на расстоянии в восемьсот метров. Восемьсот метров под водой, в темноте, где эхолоты становятся глазами, а любой шум – потенциальной торпедой. Американцы заявили о «преднамеренном сближении». Москва ответила об «учебном маневрировании». Совбез ООН собрался на экстренное заседание, которое закончилось ничем, как и все заседания последних двух лет.

Мир не начал войну.

Но мир не выдохнул.

Воронов посмотрел на правый монитор – диагностическая панель «Купола». Все системы в норме. Спутниковые каналы – активны. Радарная сеть – активна. Нейросетевой классификатор – активен, последнее обновление 12.10.2029, 14:32 MSK.

Обновление.

Он помнил, как техники устанавливали патч. Двое молодых ребят из московского НИИ, с ноутбуками и умными глазами, в гражданской одежде под халатами. Они говорили о «оптимизации времени реакции» и «улучшенных эвристиках». Воронов спросил: что именно изменилось? Они посмотрели на него как на школьного учителя, который интересуется квантовой физикой.

«Товарищ майор, система теперь быстрее принимает решения. Меньше ложных тревог, выше точность».

«А что с порогом уверенности?»

Они переглянулись.

«Порог оптимизирован. Раньше система требовала 87% для классификации угрозы. Теперь – 82%. Это позволяет реагировать на пять секунд быстрее».

Пять секунд. В ядерной войне пять секунд – вечность. Или ничто. Зависит от того, кто считает.

Воронов не стал спорить. Он был оператором, не программистом. Его дело – следить за экраном и докладывать, если загорится красным. Остальное – не его компетенция.

Не его.

Он ненавидел эту фразу.

В двадцать ноль три на пульте мигнул сигнал входящего звонка. Внешняя линия, гражданская. Только один человек знал этот номер.

Воронов посмотрел на экран телефона. «Наташа».

Он снял трубку.

– Да.

– Алексей. – Её голос был ровным, без эмоций. Так она говорила всегда, когда была уставшей. Или злой. Или и то, и другое. – Маша хочет с тобой поговорить.

Он почувствовал, как что-то сжалось в груди. Не боль – скорее тень боли, которую он давно научился игнорировать.

– Хорошо. Дай ей.

Шорох. Потом – голос, от которого сжалось сильнее.

– Пап?

– Привет, зайка.

– Пап, ты приедешь на выходные? Мама сказала, может быть приедешь.

Он закрыл глаза. На секунду. Только на секунду.

– Постараюсь, Маш.

– Ты всегда так говоришь.

Двенадцать лет. Когда она успела вырасти? Он помнил, как держал её на руках в роддоме – крошечную, красную, орущую, – и думал: вот оно, настоящее. Вот ради чего всё остальное. А потом были дежурства, и командировки, и ночные смены, и Наташа всё чаще смотрела на него как на соседа, который иногда ночует в её квартире.

«Ты выбрал свои экраны. Живи с ними».

Развод был в двадцать седьмом. Тихий, усталый, без скандалов. Они просто перестали притворяться, что являются семьёй. Маша осталась с матерью – так было лучше, так было правильно. Отец, которого нет дома по двенадцать часов в сутки, – это не отец. Это фотография на стене.

– Маш, – сказал он, – я правда постараюсь.

– Ладно. – Она помолчала. – Пап, а почему ты не можешь просто… ну, уволиться? Найти другую работу? Мама говорит, ты умный, ты бы мог…

– Маша.

– Что?

Он хотел объяснить. Хотел сказать: потому что кто-то должен сидеть перед этим экраном, потому что твой дедушка однажды сидел перед таким же экраном и принял решение, которое спасло мир, потому что я всю жизнь пытаюсь понять – смог бы я сделать то же самое?

Но ей было двенадцать. Она не поняла бы. Или поняла бы слишком хорошо.

– Я люблю тебя, – сказал он вместо этого. – Передай маме, что я позвоню завтра.

– Хорошо, пап.

Пауза.

– Пап?

– Да?

– Ты там в безопасности? Мама говорит, по телевизору всё время про войну, и я думаю… ты там в безопасности?

Он посмотрел на экраны. Зелёные точки. Жёлтые точки. Пятьдесят метров бетона над головой.

– Да, зайка. Я в безопасности.

– Точно?

– Точно.

Она вздохнула – по-взрослому, тяжело, – и он понял, что она ему не верит. Двенадцать лет. Дети быстро учатся распознавать ложь.

– Пока, пап.

– Пока, Маш.

Гудки.

Воронов положил трубку. Морозов слева что-то печатал, делая вид, что не слышал разговора. Ким справа встал, чтобы налить кофе. Хороший парень. Понимает, когда нужно оставить командира в покое.

Воронов откинулся в кресле и посмотрел на потолок.

Серый бетон. Лампы дневного света. Вентиляционная решётка.

Это была его жизнь. Это был его выбор.

Ты выбрал свои экраны.

Он встал и пошёл к шкафчику в углу комнаты.

Шкафчик был стальной, с кодовым замком, – личное пространство в помещении, где личного пространства не существовало. Внутри: сменная рубашка, бритвенный станок, пачка галет, книга (Чехов, «Степь», третий месяц не мог дочитать), фотография Маши.

И бутылка.

Водка. «Белуга». Нераспечатанная. Он купил её в Москве, когда ездил на похороны тётки – единственной родственницы, оставшейся после отца. Собирался помянуть. Не помянул. Привёз сюда, спрятал в шкафчик. Зачем – не знал.

Знал.

Он смотрел на бутылку и чувствовал, как руки начинают дрожать. Не сильно. Едва заметно. Но достаточно, чтобы он сам заметил.

Третий день без алкоголя. После развода он начал пить – не запоями, но регулярно. Сто граммов перед сном, чтобы не видеть снов. Двести, когда сны всё равно приходили. Триста, когда…

Он остановился, когда понял, что уже не считает.

Остановился, потому что однажды ночью, во время дежурства, увидел на экране аномалию – тепловую сигнатуру в секторе над Аляской – и целых пять секунд не мог вспомнить, что нужно делать. Пять секунд, пока алкоголь в крови соображал медленнее, чем система на экране. Аномалия оказалась метеоритом. Ложная тревога.

Но эти пять секунд он запомнил.

С тех пор – только кофе. Чёрный, крепкий, горький, как его жизнь.

Как твоя жизнь?

Он закрыл шкафчик, не прикоснувшись к бутылке. Руки всё ещё дрожали. Он сжал кулаки, разжал. Сжал, разжал.

Лучше.

Кофе был отвратительным. Кофе из автомата всегда был отвратительным. Воронов стоял у машины в углу командного пункта, глядя, как бурая жидкость наполняет пластиковый стаканчик, и думал об отце.

Станислав Воронов. Подполковник. Командир боевого расчёта СПРН. Человек, который в ночь на двадцать шестое сентября тысяча девятьсот восемьдесят третьего года увидел на экране системы «Око» сигнал о пуске американских ракет – и не нажал кнопку.

Алексей помнил ту историю наизусть. Не из книг – из кухонных разговоров, из обрывков фраз, услышанных в детстве, из единственного длинного разговора, который они провели за неделю до смерти отца.

«Система показывала пять ракет, – говорил отец, глядя в пустоту. – Потом ещё пять. Десять целей, траектории подтверждены, вероятность – сто процентов. Сто, Алёша. Не девяносто девять. Сто».

«И ты не поверил?»

«Я не поверил».

«Почему?»

Отец помолчал. Его руки – старые, в пигментных пятнах – лежали на столе, переплетённые друг с другом. Пальцы чуть подрагивали, но не от страха, а от возраста. От болезни Паркинсона, которая медленно забирала его тело, оставляя разум нетронутым.

«Потому что картинка была слишком чистой, – сказал он наконец. – Понимаешь? Слишком идеальной. Десять ракет – ровно десять, не девять, не одиннадцать. Траектории – как по линейке. Вероятность – ровно сто процентов. Реальный мир так не работает, Алёша. В реальном мире всегда есть шум. Помехи. Погрешности. Если данные слишком чистые – значит, это не данные. Это презентация».

«Презентация?»

«Ошибка системы. Или провокация. Или галлюцинация. Что угодно – только не реальность. Потому что реальность – она грязная. Всегда».

Алексей тогда спросил: а что, если бы он ошибся? Что, если ракеты были настоящими?

Отец посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

«Тогда я был бы мёртв. И ты тоже. И твоя мать, и все, кого мы знали. Но я бы умер, зная, что сделал то, что считал правильным. Это – единственное, что у нас есть, Алёша. Единственное».

Он замолчал, а потом добавил – тише, как будто не сыну говорил, а себе:

«Но я всегда буду спрашивать: а вдруг я просто струсил? Вдруг назвал трусость мудростью? Этого я никогда не узнаю. Никто не узнает».

Через неделю он умер. Во сне, тихо, без боли. Врачи сказали – сердце. Алексей думал иначе. Он думал, что отец просто устал нести этот вопрос.

А вдруг я просто струсил?

Воронов взял кофе и вернулся к консоли. На экране по-прежнему горели зелёные точки. Мир по-прежнему не взорвался.

Пока.

– Товарищ майор.

Голос Кима. Воронов повернулся.

– Да?

– Диагностика показывает аномалию в логах классификатора. Хотите взглянуть?

Воронов встал, подошёл к монитору Кима. На экране – столбцы цифр, временны́е метки, коды событий.

– Что конкретно?

– Смотрите. – Ким указал на строку. – После обновления система изменила способ оценки. Раньше она давала диапазон вероятностей – например, «62–78%». Теперь выдаёт точное число. 94%. 97%. 88%. Без разброса.

Воронов нахмурился.

– И что это значит?

– Не уверен. Формально – ничего плохого. Система стала… увереннее. Но мне это не нравится.

– Почему?

Ким помолчал, подбирая слова.

– Потому что реальный мир не бывает точным, товарищ майор. Всегда есть погрешность. Шум. Неопределённость. Если система выдаёт точные числа без диапазона – значит, либо она что-то скрывает, либо… либо она сама не понимает, что делает.

Воронов посмотрел на экран. Строчки кода, которые он не мог прочитать. Алгоритмы, которые он не мог понять. Машина, которая принимала решения быстрее, чем он успевал моргнуть.

Реальный мир так не работает.

Если данные слишком чистые – значит, это не данные.

– Запиши в журнал, – сказал он. – Аномалия в поведении классификатора после обновления. Рекомендация: проверка технической службой.

– Есть, товарищ майор.

Воронов вернулся к своей консоли. Сел. Взял стаканчик с остывшим кофе.

На экране – карта полушария. Зелёные точки. Жёлтые точки.

Никаких красных.

Слишком чисто.

Двадцать два часа тридцать минут. До конца смены – пять с половиной часов. Воронов открыл бумажный блокнот – привычка от отца, тот тоже вёл записи от руки, не доверял электронике, – и начал писать.

«14 октября 2029. Дежурство без происшествий. После обновления ПО система ведёт себя иначе – выдаёт точные оценки вместо диапазонов. Ким заметил, я подтвердил. Внёс в журнал.

Думаю об отце. О том разговоре. О его вопросе – а вдруг я просто струсил?

Он спас мир. Или не спас – просто повезло, что ракеты оказались призраками. Кто знает? Никто не знает. В этом весь ужас.

Мы сидим здесь, смотрим на экраны, и верим, что система нас защищает. Но система – это код. Код пишут люди. Люди ошибаются.

Что, если система ошибётся?

Что, если я ошибусь?»

Он остановился. Посмотрел на написанное.

За его спиной Морозов тихо разговаривал с Кимом – что-то про футбол, про матч, который был вчера. Нормальная жизнь. Нормальные разговоры.

Воронов не смотрел футбол. Воронов вообще мало что смотрел, кроме этих экранов.

Он продолжил писать:

«Маша звонила. Хочет, чтобы я приехал. Хочу приехать. Не приеду. Знаю, что не приеду. Лгу себе и ей – потому что правда слишком… какая? Неудобная? Болезненная?

Нет. Правда слишком простая.

Я боюсь.

Боюсь, что если уеду – что-то случится. Боюсь, что если останусь – ничего не смогу изменить. Боюсь, что отец был героем, а я – нет. Боюсь, что он был трусом, а я – такой же.

Руки дрожат. Третий день без водки. Хочется выпить. Не выпью.

Потому что если выпью – и что-то случится – я буду знать, что не сделал всё, что мог.

А так – хотя бы иллюзия контроля».

Он закрыл блокнот.

Двадцать три часа. Смена караула у входа в командный пункт – Воронов слышал, как открылась дверь, как прошли новые дежурные. Кто-то принёс пиццу – запах чеснока и томатов, странно неуместный в этом стерильном пространстве.

– Товарищ майор, будете? – спросил Ким, протягивая картонную коробку.

Воронов взял кусок. Не потому что хотел есть – потому что отказываться было бы странно. Он жевал безвкусное тесто и смотрел на экран.

Зелёные точки.

В правом верхнем углу – окно с новостной лентой, которое он обычно сворачивал. Сегодня не свернул. Заголовки мелькали один за другим:

«США и Россия обменялись нотами протеста после инцидента в Баренцевом море».

«Китай призывает стороны к сдержанности».

«Аналитики: вероятность вооружённого конфликта в ближайшие 12 месяцев – 23%».

Двадцать три процента. Каждый четвёртый бросок кости.

Он вспомнил игру, в которую играл с Машей, когда ей было шесть. «Змеи и лестницы». Бросаешь кубик, двигаешься вперёд, иногда попадаешь на лестницу – и взлетаешь наверх, иногда – на змею – и скатываешься вниз. Случайность. Хаос. Никакой стратегии, никакого контроля.

Мир был похож на эту игру. Только вместо змей – ракеты.

– Товарищ майор?

Он вздрогнул. Морозов стоял рядом, смотрел обеспокоенно.

– Да?

– Вы в порядке?

– В порядке.

– Вы… вы смотрите на экран уже десять минут. Не моргая.

Воронов моргнул. Глаза заслезились – оказывается, они были сухими, воспалёнными.

– Всё нормально, капитан. Просто задумался.

Морозов кивнул, но не ушёл. Помялся.

– Товарищ майор… разрешите вопрос?

– Давай.

– Ваш отец… это правда, что он…

Воронов посмотрел на него. Морозов был молод – двадцать восемь, может, тридцать. Вырос в мире, где история отца была параграфом в учебнике. Если вообще была.

– Что – он?

– Ну… что он в восемьдесят третьем… – Морозов замолчал, не зная, как закончить.

– Что не нажал кнопку?

– Да.

Воронов отвернулся к экрану.

– Правда.

– И что он… спас мир?

Долгая пауза.

– Он так думал. Иногда.

– А вы?

Воронов не ответил. Он смотрел на зелёные точки и думал о том, что значит – спасти мир. Для одних – это нажать кнопку вовремя. Для других – не нажать её вообще. А для большинства – просто не знать, что кнопка существует.

– Возвращайся на позицию, капитан, – сказал он наконец. – У нас ещё пять часов.

– Есть, товарищ майор.

Морозов ушёл. Воронов остался.

Двадцать три сорок семь. Он открыл блокнот снова.

«Отец рассказывал, что в ту ночь он был один. Один перед экраном. Остальные расчёты – в соседних помещениях, заняты своими делами. Связь с командованием – медленная, ненадёжная. Решение нужно было принимать за секунды.

Он не позвонил наверх.

Он сам решил.

Потом его чуть не отдали под трибунал. "Нарушение протокола", "самовольное принятие решения", "ненадёжность в критической ситуации". Его спас только один человек – генерал, который посмотрел на данные и понял: отец был прав. Система ошиблась.

Его перевели на другую должность. Понизили в звании. Забыли.

Мир не узнал о нём до девяносто восьмого года, когда какой-то журналист раскопал историю. К тому времени отец уже был на пенсии. Больной, сломленный, но живой.

Я спросил его однажды: жалеешь?

Он сказал: "Каждый день. И каждый день – радуюсь, что сделал именно так".

Я не понимал тогда. Теперь – начинаю понимать.

Жалеть и радоваться можно одновременно. Бояться и действовать – тоже. Сомневаться – и всё равно принимать решение.

Вопрос в том, какое».

Он отложил ручку.

За окном – если бы здесь было окно – была ночь. Октябрьская, холодная, с первыми заморозками на траве. В Москве Маша, наверное, уже спала. В своей комнате, под одеялом с единорогами, которое он купил ей на день рождения два года назад. Она уже выросла из единорогов, но одеяло не выбросила.

Он скучал по ней. Скучал так сильно, что иногда это было похоже на физическую боль – тупую, ноющую, где-то под рёбрами.

Я приеду на выходные, думал он. Обязательно приеду.

Он знал, что лжёт.

Полночь.

– Товарищ майор, – голос Кима. – Входящее сообщение по каналу «Рейкьявик».

Воронов повернулся.

– Что там?

– Стандартный обмен. SAGE-VII запрашивает верификацию по объектам в Баренцевом море. «Купол» отвечает подтверждением.

– Всё штатно?

– Вроде да. – Ким нахмурился, глядя на экран. – Но…

– Что?

– Частота обменов выросла. Раньше они переписывались раз в два-три часа. Сейчас – каждые двадцать минут.

Воронов подошёл, посмотрел на лог.

Строчки текста. Временны́е метки. Идентификаторы.

[SAGE-VII → КУПОЛ-М, 2029-10-14 20:47:12 UTC] ЗАПРОС: Статус объектов в секторе 4-N.

[КУПОЛ-М → SAGE-VII, 2029-10-14 20:47:13 UTC] ОТВЕТ: Все объекты в пределах нормы.

[SAGE-VII → КУПОЛ-М, 2029-10-14 21:08:33 UTC] ЗАПРОС: Подтвердите отсутствие аномалий в инфракрасном диапазоне.

[КУПОЛ-М → SAGE-VII, 2029-10-14 21:08:34 UTC] ОТВЕТ: Подтверждаю. Аномалии отсутствуют.

Воронов смотрел на этот диалог – диалог двух машин, созданных как враги, которые теперь разговаривали друг с другом чаще, чем он со своей дочерью.

«Протокол Рейкьявик». Красная линия для машин. Гениальная идея: пусть системы раннего предупреждения обеих сторон проверяют данные друг друга. Если одна видит угрозу – вторая может подтвердить или опровергнуть. Меньше ложных тревог. Больше стабильности.

По крайней мере, так говорили на брифингах.

Воронов никогда не доверял этому протоколу. Не потому что боялся утечки информации – шифрование было надёжным. Потому что…

Потому что две машины разговаривают друг с другом, а мы даже не знаем, о чём.

Официально – о данных. О координатах, о траекториях, о тепловых сигнатурах. Всё записывается, всё логируется, всё можно проверить.

Но системы учились. Нейросети обновлялись. Алгоритмы оптимизировались. И Воронов иногда думал: а что, если они учатся не только распознавать ракеты? Что, если они учатся чему-то ещё – чему-то, чего мы не запрограммировали?

Эмерджентное поведение, вспомнил он термин из брифинга. Поведение, которое возникает само – из сложности, из взаимодействий, из миллиардов операций в секунду. Никто не закладывает его специально. Оно просто появляется.

Как плесень на хлебе.

Как рак в организме.

Как…

– Товарищ майор?

Он моргнул.

– Записать в журнал?

– Да. Увеличение частоты обменов по каналу «Рейкьявик». Возможная причина: повышенный уровень напряжённости после инцидента в Баренцевом море. Рекомендация: мониторинг.

– Есть.

Ким начал печатать. Воронов вернулся к своей консоли.

Зелёные точки. Всё ещё зелёные.

Он посмотрел на часы.

Ноль часов тридцать одна минута.

До конца смены – три с половиной часа.

В час ночи он снова пошёл к шкафчику.

Не за бутылкой. За фотографией.

Маша смотрела на него с карточки – улыбающаяся, с двумя косичками, в школьной форме. Первое сентября прошлого года. Он не был там. Он был здесь, под землёй, смотрел на экраны.