Песчаная Империя

У двери серверной он замер. Из-за неё доносился почти неслышный шелест вентиляторов. КОД работал. Добро.

У пищеблока – пахло тмином и чистотой. ШЕФ справился. Добро.

Мимо лаборатории – горел свет. ФАРМА ещё не спит. Колдует над своими формулами. Он покачал головой. Ей бы отдыхать. Но он не имел права указывать. Он не имел права на многое.

Он поднялся на этаж выше, к жилому крылу. Прильнул глазом к смотровому глазку в двери их общей комнаты. Шесть силуэтов на койках. Кто-то ворочался, кто-то спал неподвижно. ЛОГ-1, ЛОГ-2, ИНЖНР… Они прижились. Стали частью системы. Он чувствовал к ним странную, отцовскую ответственность, которую никогда бы не признал. Он привёл их сюда, из метели. Он был первым лицом этого Дома, которое они увидели. Теперь он должен был следить, чтобы Дом их не перемолол.

И наконец – последняя точка маршрута. Коридор у кабинета Лета. Отсюда не доносилось ни звука. Но Громов знал. Он видел сегодня разбитую чашку. Видел, как рука юноши едва заметно дрожала, когда тот отдавал приказ об усилении периметра. Видел тени под глазами, которые становились всё глубже.

Громов стоял несколько минут, неподвижный, как гора. Его огромные руки, способные сломать шею противнику одним движением, были бессильны здесь. Он не мог войти. Не мог сказать «перестань». Не мог забрать стимуляторы силой. Он дал слово Мориту Ярову. «Присмотри за ним, если что…» И он присматривал. Став стеной между Летом и внешним миром. Став тенью, которая принимала на себя часть тяжести решений. Став молчаливым свидетелем того, как гениальный, сломанный мальчик казнил себя ради идеи, которую не мог объяснить никому.

Он повернулся и пошёл назад. Его шаги, такие тяжёлые для других, здесь, в ночной тишине, были почти бесшумными. Он вернулся в свою комнату, но не лёг. Сел у стола, включил монитор. Синие блики от экрана ложились на его изборождённое лицо. Он наблюдал. За спящими. За бодрствующими. За пустыми коридорами. Он был стражем не только Дома, но и покоя того, кто в этом Доме покоя уже никогда не найдёт. Утром он снова станет непробиваемым командиром Громовым. А сейчас, в тишине, он был просто человеком, который когда-то дал слово и теперь нёс эту ношу – одну из многих – на своих исполинских, уставших плечах.

День ушел в паре со свинцовым солнцем. Близнецы поменялись местами. Метель за стенами выла на новый лад – не свирепо, а тоскливо, протяжно, словно оплакивала что-то безвозвратно утраченное. Снег уже не кружил в бешеном танце, а падал ровной, плотной пеленой, затягивая раны леса, скрывая тропы, увеличивая толщину белого савана, укрывшего мир.

В «Доме семьи Яровых» знали об этом лишь по монотонному гулу ветра в вентиляционных шахтах и по данным телеметрии, которые раз в час выводились на экраны в серверной. Температура снаружи: -42°C. Видимость: менее пяти метров. Ветер: 18 м/с.

Внутри царил свой, выверенный до секунды ритм. Генераторы в подвале бубнили ровную, усыпляющую песню. Системы жизнеобеспечения отсчитывали циклы фильтрации и рециркуляции воздуха. Только здесь, в этой каменной утробе, всё ещё можно было дышать без боли в лёгких.

В кабинете Лета горел единственный светильник – настольная лампа с зелёным абажуром, реликвия из кабинета Морита Ярова. Она отбрасывала резкий круг света на разложенные карты и графики, оставляя лицо сидящего за столом в глубокой тени. Только пальцы, перебирающие страницы, были освещены – тонкие, бледные, с чёткими сухожилиями. Он не работал. Он *считал*. Каждый грамм запасов, каждый ватт энергии, каждый человеко-час. До Нового года – девять дней. До вероятного коллапса внешних логистических цепочек, согласно его расчётам, – от двух до трёх месяцев. Он не праздновал бы Новый год. Он готовился к дню, когда перестанут поступать зашифрованные сводки извне и мир окончательно раздерется на тишину за окном и тикающие часы его запасов.

В лаборатории Майи тихо гудел спектрометр, завершая последний за ночь анализ. В вытяжном шкафу стояли ряды колб с прозрачными жидкостями – основой для будущих питательных сред. На стене висел отрывной календарь. Страница: 22 декабря. Её рука, будто сама собой, потянулась оторвать листок, но остановилась. Зачем? Чтобы увидеть «23»? Дни здесь давно утратили имена. Они были номерами в рабочем цикле.

В ангаре, в кромешной тьме, под брезентом, укрывавшим нечто большое и угловатое, тикал термодатчик. Его звук был еле слышен даже в полной тишине. Рядом, на верстаке, лежала карта с помеченными маршрутами, составленная Джимми по обрывкам данных Колина. На ней красной линией был обведён периметр в пятьсот километров. За его пределами – зона, отмеченная знаком вопроса и жирной надписью: «ПОМЕХИ».

В казарме, в своей каморке, Громов не спал. Он сидел на табуретке, чистил смазкой свой служебный пистолет. Движения были медленными, медитативными. В углу на полке, среди банок с консервами и пачек табака, стояла маленькая, криво украшенная детской рукой ёлочка из проволоки и зелёной фольги. Ему подарила её дочь охранника лет десять назад. Он не выбросил. Каждый год в эту ночь он ставил её на видное место. На девять дней. А утром первого января убирал обратно в коробку. Ритуал памяти о том, что когда-то здесь отмечали праздники.

На кухне Андрей, закончив мытьё последнего котла, повернулся к календарю с репродукцией зимнего пейзажа. Он ткнул в него толстым пальцем. «Скоро, – буркнул он пустому помещению. – Щей покислее да каши погуще. И всё». В его голосе не было злости. Была привычка. Новый год был просто ещё одним днём в бесконечной череде дежурств, но днём, когда даже в этой ледяной крепости бессознательно ждали какого-то чуда. Хотя бы чуда в виде дополнительной пачки чая или банки сгущёнки в пайке.

А в подвале, в запечатанном архиве, среди ящиков с пометкой «Наследие М. Яров», лежали не только научные журналы. Там, в отдельной папке, хранились распечатки новостей за январь 2018-го. Сообщения о «террористическом акте на удалённой частной исследовательской станции», о «погибших учёных», о «прерванных экспериментах». И справка о том, что единственный несовершеннолетний сын директора станции, Морита Ярова, Лет, был взят под опеку службой безопасности объекта. На обороте одной из справок – детский, карандашный рисунок: два человечка и мальчик между ними. Все в лабораторных халатах. Рисунок был аккуратно сложен и спрятан под стопку отчётов о квантовой запутанности.

Снаружи выла метель. Внутри тикали часы, гудели машины, люди спали или бодрствовали, укореняясь в своём новом, вынужденном быте. До Нового года – девять дней. До того, как старый мир окончательно канет в ледяную летаргию, – ещё меньше. А Дом, тяжёлый и тёмный, как дредноут, застрявший во льдах, продолжал своё немое, упрямое дежурство. Не ожидая спасения. Готовясь его пережить.

Пять дней до Нового года. Служебный кабинет на втором этаже. Воздух в нём был спёртым и насыщенным – запах старого дерева, металла, чистящего средства и лёгкого, едва уловимого запаха озона от перегруженной электросети. Под потолком гудели лампы дневного света, мигая с раздражающей нерегулярностью. За большим столом, сколоченным из грубых досок ещё при Морите Ярове, сидели пятеро: Громов, Рут, старший по ангару Семён, начальник смены охраны и худощавый, вечно нервный заведующий складом продовольствия – единственный, кто не относился к силовым структурам.

Лет сидел во главе. Он казался ещё более бледным и острым на фоне этих крепких, выносливых мужчин. Тени под глазами были похожи на синяки. Но голос, когда он начал говорить, был прежним – тихим, ровным, лишённым эмоциональных вибраций, как голос синтезатора.

Два часа. Они обсуждали дефицит аккумуляторов для снегоходов, коррозию на внешних датчиках движения, необходимость увеличения нормы расхода смазки для генераторов из-за экстремальных температур. Лет излагал факты, цифры, прогнозы. Он задавал вопросы, выслушивал краткие, выверенные ответы, принимал решения. Никакой демократии. Консультативный совет был лишь иллюзией выбора – он уже просчитал оптимальные варианты и теперь просто проверял расчёты на предмет грубых ошибок.

Под конец, когда уже чувствовалась усталость и у всех, кроме него, появилось лёгкое отупение от монотонности, он положил на стол ещё один лист.

– Также, на основании пересмотра долгосрочных норм хранения и текущего состояния запасов, необходимо заказать продукты и материалы из этого списка в рамках следующей плановой поставки. – Он слегка пододвинул лист к центру стола. – Если есть вопросы по наименованиям или объёмам – я слушаю.

Список пополз по столу. Громов пробежал по нему глазами, кивнул – ничего криминального, стандартный набор, увеличенный объём. Семён хмыкнул, увидев пункт «краситель пищевой, красный, 5 кг» – зачем? Но не стал спрашивать. Начальник смены зевнул. А заведующий складом, человек дотошный, начал водить пальцем по строчкам, шевеля губами.

– Мука пшеничная, высший сорт, 200 кг… Сахар-песок, 150 кг… Дрожжи сухие, 20 кг… – бормотал он. – Масло сливочное, консервированное, 50 кг… Ванилин, 5 кг… Цедра лимонная, сушёная… Какао-порошок… Орехи грецкие, очищенные… Изюм…

Он поднял глаза, сморщив лоб.

– Позвольте уточнить, товарищ Лет. Это… это на что? На длительное хранение? Мука и сахар – понятно. Но ванилин, какао, орехи… Это скоропортящиеся или дефицитные позиции. Их закладывают под особые нужды. Или под… – он запнулся.

Все взгляды теперь были прикованы к списку. Даже Громов присмотрелся внимательнее.

Лет не менялся в лице. Он лишь слегка наклонил голову.

– Это – стратегический резерв для поддержания базовых пищевых стандартов в условиях потенциального продления изоляции. Психологический фактор. Однообразное питание ведёт к снижению когнитивных функций и дисциплины. Данные продукты, при правильном хранении и дозированном использовании, позволяют варьировать рацион, имитируя элементы привычной пищевой культуры. Это повышает эффективность и лояльность персонала. – Он говорил сухо, как будто зачитывал доклад по питательной ценности. – Кроме того, часть позиций, такие как какао и орехи, являются высокоэнергетическим продуктом для экстренных случаев. Вы видите проблему в логистике или расчётах?

– Нет, логистика… в порядке, – пробормотал завскладом, всё ещё вглядываясь в список. Его мозг, заточенный под учёт и экономию, уже начал непроизвольные вычисления. Мука, сахар, дрожжи, масло, яйца сублимированные (ах, вот они, в конце списка)… ванилин… изюм… Формула складывалась сама собой. Привычная, детская, праздничная.

– Просто… такой набор, – осторожно сказал он. – Он очень… цельный. Для выпечки. Сдобной.

В комнате на секунду повисла тишина. Все пятеро смотрели то на список, то на Лета. Он держал паузу, его ледяной взгляд скользил по их лицам, считывая зарождающееся понимание.

– Выпечка, – повторил Лет, как бы пробуя это слово. – Да. Это один из эффективных способов длительного хранения и концентрированной передачи калорий. А также… – он сделал микроскопическую паузу, – …способ маркировки определённых календарных циклов для поддержания временной ориентации. Если у вас нет возражений по поставщикам и срокам…

– Нет-нет, возражений нет, – поспешно сказал завскладом, вдруг почувствовав, что совершил какую-то ошибку, указав на очевидное.

– Тогда вопрос решён, – Лет собрал бумаги перед собой. – Поставку согласовать на период с 28 по 30 декабря. Распределение и учёт – по стандартной процедуре. На этом собрание окончено.

Люди стали подниматься, кряхтя, потягиваясь. В их усталых головах уже крутились свои заботы: как выполнить новый план по усилению периметра, где взять недостающие запчасти. Но где-то на задворках сознания, слабым, почти неслышным эхом, зазвучала простая, забытая мысль: «Мука, сахар, изюм… к празднику бы…»

Они сами ещё не поняли, что только что единогласно, без единого возражения, утвердили заказ на новогодние сласти. Лет, наблюдая, как они выходят, позволил себе на секунду сомкнуть веки. Его пальцы под столом сжались, чтобы скрыть лёгкую дрожь. Ещё одна задача решена. Ещё один крошечный элемент контроля над реальностью – и над человеческими сердцами – установлен. Не приказом. Не угрозой. Подсказкой. И расчётом.

Плод Эдема

День выдался серым, даже по меркам вечного полумрака хранилищ «Дома Яровых». Воздух в подвальном архиве, куда спустились Игнис и Хан, был густым, как кисель, и пах пылью, тлением бумаги и холодной сыростью камня. Их задание было рутинным: найти все документы с истёкшим сроком хранения, подлежащие утилизации, и составить их опись. Работа кропотливая, скучная, идеальная для того, чтобы заглушить беспокойство надвигающегося праздника, который никто не знал, как отмечать.

Они работали молча, уже выстроив за месяц слаженный ритм. Хан, с его системным умом, выдвигал тяжёлые картонные короба из глубины стеллажей, а Игнис, с зорким взглядом следователя, просматривал папки, выискивая штамп «Списать» или «Утилизировать». Стеллажи, громадные, из чёрного металла, уходили в темноту, и их ряды казались бесконечными.

– Ещё одна партия «Отчёты по расходу реактивов, 2015-2017», – хрипло произнёс Игнис, откладывая толстую папку в стопку на тележку. – Ничего, кроме пыли.

– Здесь, кажется, старые схемы вентиляции, – отозвался Хан из-за соседнего стеллажа, его голос глухо отдавался в металле. – Всё в плесени. Идёт в утиль.

Они продвигались глубже, к самой дальней стене, где хранилище, судя по всему, не проветривалось годами. Здесь пыль лежала пушистым, нетронутым слоем. Игнис потянул очередную коробку, и она с сухим треском развалилась у него в руках, обдав облаком серой пыли.

– Черт, – выругался он, отмахиваясь. – Всё истлело. Нужно просто отметить сектор как полностью негодный.

– Секунду, – Хан присел на корточки, всматриваясь в щель между задней стенкой стеллажа и сырой каменной кладкой. – Здесь что-то есть. Завалилось.

Он попытался просунуть руку, но зазор был слишком узким. Взяв с тележки монтировку для вскрытия ящиков, он аккуратно поддел нижнюю полку тяжёлого стеллажа. Металл заскрипел, посыпалась ржавчина. С треском подавшись на пару сантиметров, стеллаж открыл доступ к нише.

Игнис нагнулся, просунул руку в темноту и нащупал не бумагу, а кожу. Твёрдую, холодную, покрытую плесенью. Он вытащил предмет. Это была папка. Не стандартная картонная, а старая, деловая, из плотной чёрной кожи, когда-то дорогой. На лицевой стороне был вытиснен герб – тот самый, стилизованная «Я» в дубовом венке. Замок-молния проржавел насквозь.

Он положил папку на соседний ящик. Они переглянулись. В описи, которую они сверяли, этот сектор значился как «очищенный и списанный в 2018 году». Эта папка должна была быть уничтожена. Она не просто потерялась. Её спрятали.

– Вскрываем? – тихо спросил Хан, и в его голосе прозвучала та же смесь любопытства и тревоги, что сверлила и Игниса.

– Не наша задача, – автоматически ответил Игнис, но его руки уже потянулись к ржавой молнии. Следователь в нём заглушил голос осторожности. – Но если это утерянный документ из списанного дела… его нужно идентифицировать.

Молния поддалась с трудом, срываясь и ржавея. Внутри пахло не просто пылью, а затхлостью, горем и давно высохшими чернилами. Игнис вынул первую же бумагу. Это был не отчёт. Это был АКТ.

«АКТ о чрезвычайном происшествии на объекте «Убежище-17» (частная исследовательская станция «Дом Яровых») за 31 января 2018 года»

Штамп «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО» был перечёркнут жирным красным штемпелем: «УТИЛИЗИРОВАТЬ. НЕ РАЗМНОЖАТЬ. НЕ УПОМИНАТЬ.»

Игнис начал читать вслух, сначала монотонно, как доклад, но с каждым словом его голос становился тише, напряжённее, а в горле вставал ком.

«…в 23:47 по местному времени периметральная сигнализация сектора «А» была взломана. Группа неизвестных численностью до пятнадцати человек, предположительно, профессиональных наёмников, проникла на территорию объекта, обойдя внешние посты. Целью, как установлено позже, был захват контрольного узла главного сервера и данных по проекту «Химера»…»

Хан замер, уставившись на папку, его лицо побелело.

«…первый удар пришёлся по жилому крылу. Нападавшие действовали с крайней жестокостью, используя бесшумное оружие и холодные стальные предметы. На месте были убиты семь сотрудников обслуживающего персонала и два научных ассистента…»

Листались страницы. Сухие строчки превращались в леденящий душу отчёт о бойне.

«…в 00:15 группа ворвалась в центральную лабораторию, где в это время находились руководитель проекта, доктор Морит Яров, и его супруга, доктор Елена Ярова. От них потребовали коды доступа к системе и ключи шифрования. После отказа…»

Игнис замолчал, проглотив слюну. Его пальцы сжали бумагу.

– Дальше, – прошептал Хан, его глаза были огромными.

«…доктор Морит Яров был подвергнут экзекуции на глазах у супруги. Применялись электрошокеры, травматическое воздействие… Смерть наступила в 00:47 от болевого шока и массивной кровопотери… Доктор Елена Ярова, пытавшаяся вмешаться, была застрелена на месте…»

В тишине подвала было слышно, как тяжко дышит Игнис. Он перевернул страницу. И тут сухой язык акта на секунду дрогнул, в нём появились детали, которые кто-то, вопреки инструкции, не смог не внести.

«…в 00:52 в лаборатории был обнаружен сын руководителей, Лет Яров (8 лет). Ребёнок был спрятан в техническом шкафу-сейфе с системой рециркуляции воздуха, куда его поместил доктор Морит Яров в первые минуты атаки. Нападавшие извлекли его…»

Игнис закрыл глаза, но слова плыли перед ним, жгли сетчатку.

«…ребёнка подвергли допросу с применением методов психологического давления и физического насирия с целью выяснения паролей, которые он мог знать. Продолжительность: три часа четырнадцать минут. Конкретные методы… (далее следовал отрывной лист с грифом «Особые подробности, только для психиатрической экспертизы», но он был аккуратно вырезан). Физическое состояние ребёнка на момент обнаружения: множественные контузионные травмы, перелом левой руки, шоковое состояние…»

– Боже… – выдохнул Хан, прислонившись к стеллажу. – Ему было восемь…

Игнис, стиснув зубы, листал дальше. Нужно было узнать конец.

«…ликвидация угрозы стала возможной благодаря действиям начальника охраны объекта, Громова А.В., который, будучи ранен при первом столкновении, сумел организовать контратаку с оставшимся личным составом (три человека). В ходе завязавшегося боя в лаборатории и прилегающих коридорах, все нападавшие были уничтожены. Громов А.В. получил огнестрельное ранение в живот, но оставался в строю до полной зачистки объекта…»

Последняя страница. Не акт. Справка.

«…в связи с гибелью всего руководящего состава и на основании завещательного распоряжения доктора М. Ярова, временное управление объектом «Убежище-17» и опеку над несовершеннолетним Л. Яровым до достижения им совершеннолетия или иного судебного решения, возлагается на Совет регентов в составе: Громов А.В. (безопасность), (далее следовали вычеркнутые чернилами фамилии, вероятно, учёных, погибших той ночью)… Фактическое оперативное управление объектом, ввиду экстремальных обстоятельств и уникальных познаний ребёнка в системах объекта, осуществляется с его непосредственным участием. Все решения утверждаются Советом. Режим работы – непрерывный. Выходные и отпуска отменены до дальнейшего распоряжения.»

Далее шли подписи. Дрожащая, неуверенная детская – «Л. Яров». И тяжёлый, уверенный росчерк – «А. Громов». И ещё несколько, уже нечитаемых.

Игнис опустил листы. Звук, который он издал, был похож на стон. Папка лежала между ними, как открытая могила. Всё вставало на свои места. Ледяной взгляд шестнадцатилетнего правителя. Его нечеловеческая усталость. Стимуляторы. Неспособность остановиться. Проклятая дата. Громов, охраняющий не просто периметр, а живого призрака той ночи. Этот Дом не был просто убежищем. Это был саркофаг, воздвигнутый над трупом семьи и над живым, искалеченным разумом ребёнка, который теперь, восемь лет спустя, с маниакальной точностью выстраивал свою империю, чтобы такого больше никогда не повторилось. Чтобы контроль был абсолютным. Чтобы слабость – его детская, беспомощная слабость – больше не была смертным приговором.

Они сидели в пыльной темноте, не в силах пошевелиться. Гул генераторов снаружи казался теперь похоронным маршем. Они нашли не просто бумагу. Они нашли источник той чёрной дыры, что засасывала в себя всю жизнь этого места. Они прикоснулись к первородному греху «Дома Яровых». И теперь это знание висело на них тяжёлым, невыносимым грузом. Что делать с этой правдой? Донести? Спрятать? Молчать?

Тем временем в пищеблоке пахло иначе. Не просто тушёнкой и крупой. Воздух был густым, сладковатым и тёплым – запахом прогретой муки, растопленного масла и ванилина. Здесь шла другая, тихая и странная война – война за подобие праздника.

Андрей, красный от жары и напряжения, колдовал у огромного стола, заваленного продуктами из «спецзаказа». Перед ним стояла не котёл, а большой эмалированный таз. В нём лежало тесто – желтоватое, маслянистое, уже подошедшее. Он месил его огромными, привыкшими к топорам и ножам руками, но сейчас эти движения были непривычно осторожными. Он не готовил сдобу лет десять.

– Не клейкое должно быть, а как мочка уха, – проворчал он себе под нос, цитируя давно забытого учителя-кондитера из армейской столовой. – И сахару, чёрт, пожалуй, маловато…

Рядом, на другом столе, Майкл, в свежем фартуке, возился с начинкой. Перед ним в мисках лежали замороженные, а теперь оттаявшие изюм и курага, дроблёные орехи. Он промывал изюм в дуршлаге, его пальцы быстро перебирали ягоды, отсеивая мусор. Его лицо было сосредоточенным, почти счастливым. Здесь, среди этих простых, знакомых запахов, он снова был на своей территории.

– Андрей, с маслом не переборщил? – спросил Майкл, не отрываясь от работы. – Иначе тесто поплывёт при расстойке.

– Сам знаю, – отрезал повар, но в его голосе не было злости. Была концентрация человека, выполняющего сложную, непривычную задачу. – Ты лучше за цукатами следь. Они вон в той синей банце. Если каменные – долой.

Они работали почти молча, обмениваясь короткими, техническими репликами. Это была не кулинарная идиллия. Это была *операция*. Утверждённая сверху. План «Новогодний рацион: приложение 1». Всё было расписано: граммы, минуты, температура. Даже праздник здесь был инженерным проектом.

Виктор, тот самый охранник, заглянул на кухню, поглядывая на стол с вожделением.

– Пахнет, как в старые времена, – сказал он, глубоко вдыхая воздух. – Куличи, что ли?

– Кексы, – поправил его Майкл. – Проще, надёжнее. И дольше хранятся.

– Лишь бы сладко было, – вздохнул Виктор и удалился на пост, унося с собой в мыслях образ пышной, румяной выпечки.

Андрей, вымесив тесто, накрыл таз чистой тряпкой и поставил в самое тёплое место – возле трубы отопления.

– Час простоит. Потом формовать, – констатировал он. – Ты с глазурью разберёшься?

– Разберусь, – кивнул Майкл. Он уже приготовил маленькую кастрюльку для глазури: сахарная пудра (её пришлось молоть из сахара в кофемолке), лимонная кислота, вода. Всё по памяти. По памяти из мира, которого больше не было.

В этот момент в столовую, бледные как полотно, вошли Игнис и Хан. Они шли не как обычно – усталые, но собранные. Они шли, словно неся на плечах невидимый гроб. Их взгляды были пустыми, смотрящими сквозь реальность.

Запах ванили и теста, обычно вызывавший хоть какую-то реакцию, теперь на них не подействовал. Они видели не кухню, а ту самую лабораторию из акта. Слышали не стук ножей, а приглушённые крики и звуки ударов. Они смотрели на Андрея, с его мощными руками, месившими тесто, и видели другую картину – эти же руки, но восьмилетнего мальчика, сломанные и скрученные.

– Что, с архивом управились? – окликнул их Андрей, не оборачиваясь, сосредоточенно протирая стол.

Игнис вздрогнул, будто его ударили.

– Да, – выдавил он. Голос был хриплым, чужим. – Управились.

Он встретился взглядом с Майклом, который смотрел на них с беспокойством. Взгляд Игниса был предостерегающим, почти паническим: *«Ничего не спрашивай. Не сейчас. Никогда.»*

Они молча прошли к раздаче, взяли свои ужины – сегодня, ирония судьбы, был тот самый бигос, – и ушли в свой угол, отвернувшись от всех. Они не могли есть. Они сидели, уставившись в тарелки, где тушёная капуста казалась теперь пеплом и кровью.