Мой брат – Амфибия

Константин Корнилов

Мой брат – Амфибия

Для начала необходимо уточнить, что герой рассказа мой двоюродный брат, просто в названии лучше звучало просто «брат». Пусть вас не смущает это допущение, к Тихону я относился именно так, без дистанции.

Да, в рассказе будет погоня и немного стрельбы, но это не главное. Всё началось задолго до колодца, воды и того, в кого Тихон превратился.

В детстве я считал своего дядю Алексея Александровича самым счастливым человеком на свете. Его дом казался мне огромным, почти дворцом, по сравнению с нашей тесной квартирой. Его строили «всем миром», и бабушка с дедом говорили, что половину здоровья оставили на этой стройке. Тогда это звучало просто красивой фразой. Сейчас я понимаю, как трудно возвести дом почти на 250 квадратов.

Я любил бывать у них в гостях, конечно, не ради дома или дяди. Я ходил к его сыну Тихону. Он был старше на пять лет, и эта разница превращала его в человека из другого, недосягаемого мира. Когда я только собирался в школу, он уже был старшеклассником. Всё появлялось у него первым: велосипед, видеомагнитофон, компания, походы в пивняки, девушка.

Мы часами напролет играли в приставку, чаще всего в «Сегу». У Тихона даже был ZX Spectrum, на котором можно было писать программы на Basic и запускать их с аудиокассет. Тогда это казалось магией: нажимаешь «play», и из динамиков льётся писк, будто оживает другой мир. Но брат был не только про игры. Он прекрасно рисовал. У него был своеобразный стиль, что сразу меня подкупило.

Он пользовался обычными гелевыми ручками – черной, синей, оранжевой, красной и зеленой, но создавал не ту безвкусицу, что царила в тетрадках моих одноклассниц, а настоящие графические шедевры.

Венцом его творчества была тетрадь под названием «Остров».

Я так вдохновился этой идеей, что сделал несколько собственных вариантов, храню до сих пор.

Почему это было необычно и классно? Вместо простого рисунка или серии – тут была целостная концепция, в которой помещалось множество смыслов, главным из которых была детская мечта о безграничной свободе.

Я тогда ещё не знал, что Тихон всю жизнь будет строить такие острова – только каждый следующий окажется всё более недоступным.

В тетради были этажи, поддерживаемые стволами секвой, комнаты для игр, подвалы с припасами: книги, ножи, батарейки, вода, еда, сладкая еда. Это был мир, в котором всё подчинялось одному приказу: моё солнце подчиняется мне.

Странная непонятная фраза, шифр которой я разгадаю лишь спустя двадцать лет.

Сохранилась запись в моём старом блокноте:

«Тихон – мой двоюродный брат и лучший друг».

Он был выдумщиком. Практически у каждого был кассетный магнитофон на две деки, с функцией записи. Зачем она нужна? Перекатать у друга песни Цоя – максимум. Что делал братан? Он научился ловить положение, при котором кассета крутилась быстрее, и надиктовывал во встроенный микрофон свои опусы. В итоге голос на записи становился низким, медленным, потусторонним. Из колонок доносились истории про маленького мальчика, который выживал в самых жестоких и абсурдных мирах: взрывы, марсиане, призраки, зомби.

Мы смеялись, катаясь по полу, но где-то внутри меня эти истории рождали странный страх – будто Тихон заглядывает в место, куда лучше не смотреть.

Он писал стихи, сочинял песни, придумывал шутки, – таким видел его я, но каким он был на самом деле? Что-то таилось в его голове, о чем не знали ни родные, ни близкие, но можно было начать догадываться, когда он исчез в первый раз.

Как потом выяснилось, Тихон ушел в поход. Мы пересказывали это в семье как анекдот. Собрал в рюкзак соль, спички, нож и топор. Взял удочку и снасти, чтобы ловить рыбу. Ушел в сторону реки, смастерил плот и хотел сплавляться, но потерпел крушение и его приютила пожилая пара. Пока Тихон уплетал пироги с чаем, вызвали участкового. На третий день Робинзона возвратили домой. Случай был тревожный, но быстро забылся.

Потом я уехал учиться, и мы виделись всё реже. Мне всё казалось, что он самый остроумный и самый свободный человек на свете. Сейчас, вспоминая всё это, я ищу тот момент, когда что-то пошло не так.

Одно время мне казалось – виной всему была армия.

Проводы были шумными и неловкими, как все подобные праздники. За столом сидела вся родня, многие лица стерлись из памяти как на выцветшей фотографии. Тогда они казались мне чем-то прочным и незыблемым, как ковёр на стене за диваном.

Сохранился небольшой пухлый фотоальбом с целлофановыми карманами и белой подложкой. Иногда я листаю его, когда он попадается при уборке. На одном из снимков Тихон лежит посередине дивана, обнимая всех сразу. Он улыбается, будто у него не поезд через час, а просто поход в соседнюю комнату. На другом кадре – вспышка выхватывает его лицо, а за спиной тают силуэты родителей. Снег загорается белыми искрами в пустоте. Иногда мне кажется, что я помню момент, когда был сделан этот кадр, – хотя, возможно, это память подменяется изображением.

Тихон попал в десантную часть. Почти сразу с кем-то сильно подрался. Я никогда не расспрашивал его об этом: стеснялся, да и не смог бы понять. Когда служил сам, видел, как легко человек становится лишним, если не умеет держаться. Чтобы попасть в опалу достаточно было просто выделяться из толпы, ни сила, ни выслуга не имели значения. Тех, кто ломался, переводили в такие места, о которых говорили шёпотом, а потом их след просто терялся.