Чёрная трещина. Ограниченный доступ

Сергей Горяйнов

Чёрная трещина. Ограниченный доступ

Глава I. Идущие в сторис

Московское лето начиналось в мае, кончалось в июне. Дальше – внезапная осень с привкусом кофе и вечных пробок. Никто уже не удивлялся.

Бизнес-центры гудели на одной ноте.

Тысячи офисных планктонов – нервных клеток общего мозга – синхронно щёлкали клавиатурами, отбивая мантру финансового Омм.

Каждый надеялся: ещё шаг – и он вырвется из офисного аквариума на остров, где жизнь под пальмой пахнет свободой и мохито.

Запах доносился через экраны, но завтра… Завтра непременно будет другим.

Маньяна.

Акуна матата.

Sweet dreams.

Это уже не город. Это организм: метро – его вены, реклама – кровь.

В пульсирующей плоти мегаполиса, на пересечении трассы и личных драм, появились двое.

Ещё не знакомые. Уже отмеченные галочкой в чужом сценарии.

Линии их судеб пересеклись – без их ведома.

Они выбрались из утробы метро, уверенные, что путь – их выбор, и разошлись каждый к своей цели.

Ещё не зная, что кривые их судеб сходятся в одну точку, где жизнь пишет сразу набело.

Чужим, равнодушным почерком.

Первокурсница шла, уткнувшись в телефон; пальцы сами выстукивали сообщения. Мир свёлся до рамок экрана. Оглядеться – некогда. Люди, прилипшие к экранам смартфонов, даже не замечали, что варятся в бульоне из новостей, вечной спешки и несбыточных планов.

За тонированными стеклами BMW, притаившегося у тротуара, три пары глаз отслеживали каждый её шаг. Как в меню.

– Рост сто шестьдесят пять, талия тонкий, блондинка, размер три, – пассажир прижал сотовый к уху, осматривая её сверху донизу.

– Да, как Барби, лет восемнадцать. Фото скину.

– Быстро, с трёх сторон, – бросил он напарнику.

Тот растворился в толпе и вернулся с телефоном, как с доказательством. Пассажир кивнул, отправил. Сотовый дрогнул в его руке ответной вибрацией.

– Али подтвердил заказ. Работаем.

В этот миг воздух дрогнул. В глубине бетонного техно-нутра две линии сомкнулись в один нерв.

Погружённая в цифровые грёзы девчонка шла к автобусной остановке, не замечая ни неба, ни окружающего.

Позади скользил чёрный BMW – тихо урча перед рывком.

У павильона машина рванула, перегородила путь и резко остановилась, клюнув носом. Дверь распахнулась – из салона выскочил ухоженный брюнет с бородкой и улыбкой на миллион, с проблемами – в комплекте.

– Эй, сестра… Куда такой быстрый? Садись, подвизу. Смотри, какой зверь – долетим за минуту.

Он говорил мягко, но глаза оставались неживыми.

Одной рукой распахнул дверь – другой железной хваткой вцепился ей в локоть.

Кровь ушла с лица. Мир сжался до одного резкого вдоха.

– Помогите… – голос надломился.

Удар под дых сложил её пополам. Брюнет подхватил её под руки – со стороны выглядело как помощь.

Напарник разглядывал прохожих с видом эксперта, подбирающего экспонаты для выставки "Оскотинивание. Московская школа".

Люди отвернулись синхронно, как по невидимому щелчку.

Кто – к постерам с ботоксными лицами, кто – к мерцающим экранам, где ничего не могло случиться.

В толпе уже поднялись телефоны, ловя удачный ракурс для сторис. Вспышка осветила не её лицо – бледное, перекошенное страхом, – а отражённую в чёрной луже рекламу нового айфона. Чётко. Узнаваемо.

Хештег: #МоскваНастоящая.

В этой обновлённой реальности город не считал происходящее поводом для вмешательства.

Ангелы-хранители, как выяснилось, тоже не любят рисковать – расписание у них весьма плотное.

Её всхлип – короткий, неловкий, как ошибка в тексте – растворился в городском гуле. Прохожие опустили глаза и поспешили дальше: кто – в свои алиби, кто – в лифты, где можно на мгновение исчезнуть, кто – просто прочь, туда, где ничего не происходит.

Лишь старая цыганка неожиданно громко сказала:

– Совсем озверели, ироды. Погубят девчонку.

Тело скользнуло в салон. Дверь глухо захлопнулась. Щелчок замка отрезал одну биографию и начал другую.

Уличный гомон вернулся, будто реальность просто нажала на перемотку. Брюнет сел за руль. Амбал наступил в лужу, помянул шайтана и стал протирать ботинок – словно грязь запятнала репутацию.

Только старуха продолжала проклинать, глядя им прямо в лица – как будто помнила времена, когда совесть ещё что-то стоила.

– Уважаемые, книжку забыли!

К BMW бежал блондин с лицом, выжженным перегаром. Он сжимал потрёпанный томик, будто боялся потерять единственное, что у него осталось. В этот миг фонарь над ним, только что мигавший, застыл ровным светом, выделяя его из толпы.

– Какая книжка? Ты кто такой, э? – прищурился громила. – Давай, до свида…

Звук захлебнулся. Он сполз по двери. Удар был точен – тихий, глухой, профессиональный.

– Есенин, – сказал блондин, поднимая томик. – На любителя.

Ещё удар – коленом в голову.

Глухой хруст. Тело затихло. Судьба щёлкнула секундомером.

Зрелище важнее морали – над ними вырос частокол телефонов: смартфон вместо меча, вспышка вместо веры.

Экраны вспыхнули, обращаясь к блеклому небу: "Ave, Caesar! Идущие в сторис приветствуют тебя".

Show must go on.

Секундомер тикал.

А гладиатор цифрового Колизея сиял, не зная счёта своим секундам.

Он жил по заповедям трёх О: обаяй. Овладей. Обнулись. Верил, что от его улыбки станет всем светлей, а за поворотом – новый поворот.

Мог свернуть налево и зависнуть на месяц – словно время само выбрало для него более удобное русло.

Ведь жизнь – это и есть сплошной акт вселенского эгоизма, а всё остальное – антракт.

Он и не заметил, как в спешке налетел на грань – быть или… Госпожа С уже приоткрывала ему дверь. Терпеливо. Зная, что все дороги ведут к ней – неизбежной точке отсчёта.

Безумец безрассудно улыбнулся и положил томик на крышу Бумера.

Из машины выскочили двое.

Бородачи.

Их лица были перекошены не злостью, а чем-то первобытным – отменой всякого смысла.

– Я твою маму…

– Мама – святое, – перебил романтик. – Страна – моя. Гостей любим. Насильников ломаем.

Пригнулся. Пробил пах. Ребром ладони – по горлу.

Бородач захрипел. Амбиции исчезли.

– Убью, чёрт! – второй рванулся с градом ударов, но парень поймал его взмах и всадил головой в бордюр – туго, как забивают сваю.

Хруст черепа смешался с визгом шин.

Город поставил галочку: "Несчастный случай. Поскользнулись. Упали. Умерли".

– Традиции чтим, – закончил он. – Минус три. Задача выполнена – как счёт за обед.

Он распахнул дверь.

– Римма? – почти шёпотом. – Выходи. Эти уже никому не навредят. Они отправились на техобслуживание. На органы пойдут.

Из машины вывалилась заплаканная девчонка. Глаза – белые от страха. Не оглядываясь, рванула прочь, каблуки стучали по асфальту.

Шоу закончилось. Город пролистнул и вернулся к привычному ритму.

Блондин развернулся к толпе. Вытер ладонью губу, размазав кровь.

– Сеанс окончен. Все свободны. Чаевые не принимаются.

Он криво ухмыльнулся, взял потрёпанный томик и побрёл прочь.

Правда осталась, как тонкая трещина на зеркале: о нём, о телах на асфальте, о каждом в толпе.

– Касатик… – окликнула его цыганка.

Худая, старая, с чертами выцветшей красоты. Голос – низкий, хрипловатый. Глядела не на него, а куда-то дальше – туда, где он ещё не был.

Фонарь над остановкой, только что ровно горевший, затрещал и стал тускнеть.

А тень от неё легла неправильно – слишком короткая и густая, будто свет бил снизу, из-под земли.

– Вижу, смерти ты ищешь… – прошептала так тихо, что парню пришлось наклониться. – Не торопись. Госпожа не любит, когда её вызывают без очереди.

Губы её дрогнули в тонкой улыбке.

– И девчонка из города V расстроится, если с тобой беда случится.

Блондин отшатнулся. В голове стало пусто и звонко.

Где-то рядом скрипнула дверь, которой здесь не было.

– Я не говорил, что она из… – выдавил он медленно. – Откуда вы… Мы знакомы?

Надежда – близняшка слабости – уже пробиралась в грудь, с хвостом воспоминаний и шёпотом того, что никогда не сбудется.

– Может, знаете, где она?

Старуха невнятно бормотала, будто боялась, что слова выйдут наружу. Тонкие, жилистые пальцы вдруг вцепились в рукав.

– Душа твоя горит, и покоя в безвременье ищет… – её глаза вспыхнули.

– Не нужно. Смерть придёт вовремя. Торопить госпожу – всё равно что подписать себе приговор.

Она придвинулась. От неё пахло дымом и травами.

– И сегодня она не за тобой пришла, хотя… совсем рядом кружила.

Оглянулась, резко, по-звериному.

– Спас ты девчонку – мир стал чуть чище. Беги, пока серые не нагрянули. А то сдадут тебя, нехристям академика… пропадёшь. Ищи потом… по оврагам – что от тебя останется.

Парень стиснул зубы.

– Никто не будет искать. Некому.

Старуха прижалась к нему, принюхалась – долго, внимательно, словно ищейка.

Потом кивнула, не ему.

– Не конец это. Не твоё ещё время. Беги, а я Патрона за тебя просить буду…

Она водила пальцами по голове, плечам, а потом толкнула что было силы:

– Да беги уже! Ищи свою Римму!

Блондин выронил томик. Из него выпала засохшая веточка полыни – которой здесь не могло быть.

Он поднял глаза. Перед ним никого не было.

Только ветер, пустые пакеты и глупая пыль.

На ладони, где секунду назад лежала веточка, осталось жгучее, чужое онемение.

И этот горький запах, вобравший в себя что-то невыразимо древнее.

Названия этому не было. Он и не стал искать.

Так и заканчиваются истории городов.

А новые – всегда начинаются у костров.

Глава II. Рай с отсроченным счётом

На вечнозелёном острове царила ночь – вязкая, тёплая, плотная. Лишь серебристые искры звёзд и алый отблеск костра пробивали мрак. Звёзды казались слишком яркими, подозрительно идеальными, словно их только что протёрли для новых гостей.

Джунгли перекрикивались, перемешивая звуки и тени, а лунная дорожка на воде была единственной подсветкой для тех, кто умудрился заблудиться даже среди пальм.

Океан, облизывал берег, стирая вчерашний день. Время засыпало под рокот прибоя.

Под пальмой устроилась пара граждан.

Они поддерживали пламя и философский настрой.

Остров распознал чужаков сразу: бронзовый загар и обязательные шорты не спасли. Салат оливье, хруст жареной картошки и ряд бутылок в кулере выдали пароль.

Их было двое, но от костра ложились лишние тени. Возможно, дым.

Чужаки закусывали абсент звёздами и следовали предписаниям врачей: дышать, пить, глядеть в небо – универсальный рецепт бессмертия. Врут. На небо можно и не смотреть. Оно всё там же, где висело до последнего обновления, и исправно показывает прошлое.

Берег Четырёх Стихий стонал под тяжестью прибоя, не отдавая океану ни пяди своей земли.

Жизнь здесь была тактильной: она расползалась по песку крабами, сверкала рыбьей чешуёй в чёрной воде и обрывалась росчерком метеоров.

Лианы душили стволы, короткий дождь отбивал дробь по листве.

Кто-то назвал бы это раем. Для острова это был рабочий день.

Дым костра лез в глаза, смешивая реальность с галлюцинациями. Они отмахивались и продолжали беседу, смакуя этот миг – единственную валюту между прошлым и будущим.

Океан слушал их байки, фыркал пеной и взрывался раскатами прибоя.

От ароматов жареного стейка ожил казавшийся пустынным пляж.

К огню, как мотыльки на свет, поползли понаехавшие: фанаты хоккея, потомки колониалистов и прочая богема джунглей. Души под следствием, печени почти не осталось. Халява, как гравитация, действует на всех.

Недаром капитан Кук назвал эти острова Райскими.

Он не успел добавить, что рай – это опция Всё включено, где счёт выставляют post factum твоей же душой. Просто бизнес-модель. Что и подтвердили местные вожди, внеся его в меню Special of the day. На всех хватило – шведский стол же.

Блондин с голубыми глазами и мутным прошлым встречал радушно:

– Вы кушайте. Только не лапайте еду руками, не забывайте, где ими недавно ковырялись, – приговаривал он, наполняя тарелки. – И, please, не набивайте креветками карманы – они там задохнутся.

За доброту его звали БабУшкой. Но даже он вскоре махнул рукой:

– Всем гулять и дышать бризом. В этих местах растут такие люди – им решительно нельзя доверять. Заботишься о них, грудью кормишь, а они – сумки в ход, креветки в рукав, мангал под мышку. Полный Иерушалим.

Каждую неделю друзья выбирались на океан отмечать Aloha Friday. В эти дни их было не отличить от местных: гавайцы по пятницам превращались в чистокровных русских – пили, пели и развивали дипломатию в палатках – без протоколов.

С вечера пятницы до утра понедельника. Замечательная традиция.

В кулинарии БабУшка слыл не мастером – заместителем Б.

Слухи приписывали ему школу Мини-Королевы, где кормили высший свет столицы так искусно, что многие теряли связь с реальностью.

Он мог ходить по канату, пить, курить и беседовать с Луной о смысле бытия. По земным делам – не мог.

Поручиться за него мог весь белый свет: оптимист неисправимый, перепить мог любого.

Олег ткнул в жар поленом – пепел взметнулся искрами и на лицах заплясали рваные тени.

– Неприлично красивое небо, – сказал он.

Огонь рявкнул и сожрал охапку хвороста. Небо нависло так низко, что казалось – проткни его веткой, и хлынет оттуда первозданная тьма, та, что была до звёзд.

– И до нас было, и после, – ответил приятель. Дома его звали Сергеем. В Штатах, как водится, отрубили лишнее – и остался просто Серж. Без сантиментов.

– Мы – всего лишь звёздная пыль, свалившаяся сюда по ошибке курьера. Сегодня – в телах, завтра – в цветах, а послезавтра – уже в счёте за вывоз мусора. Особенно здесь: вывезут по расписанию, с обязательной улыбкой и возьмут как за космический тур.

Он прервался, прожевал, и лицо его озарилось.

– Офуительно приготовлено, чёрт возьми. Жизнь кажется светлой, как в инстаграме соседа. Хотя от бытия до небытия – один чих. И никогда не знаешь, кого видишь в последний раз. Что же тебя занесло на эти острова, где рай работает в режиме read-only, а время зависло, как забытая загрузка?

– Мечты, – коротко ответил БабУшка, отворачиваясь к океану. – А небо действительно бездонное. Как в тот вечер, когда всё и началось.

– Что началось? – разломив креветку пополам, уточнил Серж.

– Всё, – бросил приятель, наблюдая, как огонь превращает прошлое в пепел настоящего.

Глава III. Свобода выбора. Демо-версия

Угли костра вспыхивали и гасли, вырывая из темноты загорелые лица.

Молчание тянулось, как волны, накатывающие на остров.

Серж швырнул в огонь охапку сухих лиан.

Пламя взвилось, затанцевало по стволам пальм.

– Так о чём ты там умолк? – не выдержал он. – Про ту цыганку? Или про студентку, которую ты тогда… спас?

БабУшка медленно повернул голову. В его глазах, помимо отблесков пламени, было что-то чужое и недвижное.

– Спас? – голос был не хриплым, а каким-то сплющенным, глухим. – Скорее, попал в культурное недопонимание. Я троих уложил. Это не спасение – это перевод на другой счёт. А потом эта старуха… Она назвала имя Риммы. Моей Риммы. Откуда?!

Он умолк, сжав челюсти. В глазах застыл осколок того самого вечера – холодный и острый.

– Вот и всё "спасение". Благородно, блять.

Серж, видя, в какую бездну готов провалиться друг, заговорил первым.

– Может, она просто услышала? Про город V… Не знаю – это твоё прошлое, – глухо произнёс он. – Твой багаж, твои демоны. Не кори себя – праведников хватит и без тебя.

Нацепят нимб как каску и таскают, пока жизнь не постучит в их дверь с серьёзным предложением.

Их добродетель – отсутствие соблазнов и испытаний.

Верю им, как своему "Оскару": в мечтах есть, в кадре – не наблюдался.

БабУшка смотрел в пламя, плечи натянуты.

– Ты сделал свой выбор, – тихо сказал Серж. – И он был честный.

Олег выпустил дым в его сторону, и тот завернулся в спираль.

– Я ли? Почему так, а не иначе. Кто там, в глубине, диктует так надо? И если этот шёпот чужой – какие силы управляют моей судьбой?

– Силы? – переспросил Серж, доцеживая виски. – Да там целый колл-центр. Один отдел – детские травмы, другой – гены, третий – звёзды в момент твоего первого крика. Дирижирует то ли бабушкина сказка, то ли сама спираль ДНК – кто их разберёт?

– Удобная версия, бесплатная, – фыркнул БабУшка. –  Биология с привкусом просвещения: личность упакована в хромосомы, как шпроты в банку.

Он наклонился к огню.

– Возьми братьев: те же родители, тот же дом, та же школа. Инфополе идентичное – гены плюс "бытие определяет сознание". А сознание жалуется, что его определили не туда.

Один с пелёнок крутит гайки. Другой пытается понять мир и ломает себе голову. Квартира одна, а вселенных – сколько угодно.

БабУшка повернул ладонь вверх, словно взвешивая пустоту:

– Собирали их из одних комплектующих, в одном и том же цехе. А получились словно по разным чертежам.

Он щёлкнул пальцами – искра костра отозвалась.

– Так кто же вкладывает в человека ту самую приправу, что определяет судьбу ещё до рождения? Почему Баранковы, Горяновы и Бойкины так старательно оправдывают свои фамилии? Может, это не ярлык – а прогноз?

– И кто же? – скривился Серж.

– Гены – оркестр, – Олег затушил сигарету. – А дирижёр… может, его и нет вовсе. Только шум вселенной, из которого ты уловил пару струн и тащишь как багаж судьбы.

Ветер раздул пламя, и на секунду тени от пальм за спинами легли не так, как должны были – не от костра, а будто от другого, невидимого и холодного источника света. Потом всё встало на свои места.

– А не думал ли ты, – голос БабУшки стал вкрадчивым, – что принципы твоих поступков уже определены до первого хода? И кто-то этот черновик уже читает. Влюбляешься – и тебя несёт в её объятия. Check list ты не составлял, но где-то сверкнуло и ты полетел.

Ветер сменил курс и хлестнул Сержа по лицу. На мгновение воздух стал тоньше, приоткрывая дверь в другой мир.

– Так кто же та сила, что решает всё до того, как ты решаешь? – тихо спросил он.

– А сила эта… – Олег пододвинулся. – Может, это ты сам, наблюдающий со стороны, как твоя локальная версия бьётся в стекло этой реальности? Она уже приняла решения и теперь переживает, как персонаж выполняет свой ход.

– Ага, ясно. Я – ни при чём. – щёлкнул пальцами Серж. – Это всё Он, Великий Эгрегор. Сидит у меня в черепе, допивает кофе и водит моей рукой по чужим лабиринтам. Можно устраивать воркшоп: "Как обвинять мироздание в собственных граблях и при этом выглядеть просветлённым".

Он откинулся на стул.

– Все думают, что выбирают сами. Ладно, Римма – кто? Жена, подруга? И как гадалка узнала имя?

БабУшка отряхнулся, будто сбрасывая налипший шум.

– Эгрегору не нужен череп. Не твой, не Йорика. Он не в тебе, хотя и контакт имеет постоянный. Цыганка… – на миг замолчал. – Не приходит. Прорастает, пахнет полынью. В снах, в совпадениях…

– Римма – мой ангел. А как гадалка узнала… не спрашивай. Некоторые двери лучше не трогать.

А встретились мы… – его пальцы сжались в кулак.

Хруст ветки прорезал тишину.

Огни костра шевелились не пламенем – воспоминания выкладывались в узоры, как улицы незнакомого города. Ветер внезапно стих, шум океана отступил, будто кто-то приглушил звук. Осталось лишь потрескивание углей и этот голос, ведущий повестку из другого времени.

– Чёрт… Давно это было.

Глава IV. V-итянка

…День серый. Пить не с кем. Спешить – некуда. Существование перешло в режим автопилота, и автопилот, кажется, тоже уснул.

Москва тем летом напоминала дьявольский калейдоскоп – бессмысленный и надменный. Под обезумевшим солнцем асфальт плавился, город крутился по инерции, совершенно безразличный к Олегу.

Бассейн обещал прохладу.

Он ушёл в глубину и растворился в воде, пока в лёгких не закончился воздух, а в голове – мысли… Когда вынырнул – его обогнала мечта подростковых снов: загорелая, стройная и настолько нереальная, что любой аудитор Спорткомитета, указав на неё пальцем, мог бы закрыть годовой отчёт одним махом. И не соврать.

Подозрительная, как любое совершенство, не испорченное пробками и ипотекой, слишком идеальная, чтобы не насторожить.

В её скольжении по воде была не человеческая грация, а иная – текучая, будто кость и плоть подчинялись не силе тяжести, а иному, первобытному давлению. Грация дельфина, попавшего в бетонный аквариум и научившегося здесь выживать, – будто сама эволюция смеялась над людьми из стеклянных коробок.

Чешую скрывала аккуратно, хвост – словно по инструкции. Она знала правила игры: аутентичность здесь не ценят – её паспортизируют.

Глядя на неё, хотелось совершить подвиг – подплыть ближе. Вдруг смысл – заразен. И ты следующий носитель?

– Мечты прописались в бассейнах, – пробормотал он, – а мы плетёмся позади.

Вода ожила: пузырьки обвивали её тело, играли светом. Он плыл уже не к ней – он плыл к тому себе, кто ещё не разучился верить.

Олег поперхнулся горькой водой.

Сбой реальности. Мир вымышлен. Геоположение души не найдено.

Он догнал её с усилием: лёгкие горели не от нехватки воздуха, а от его неожиданного избытка.

– Откуда… такая… плавучесть? – выдохнул он.

– Из города V, у нас и кирпичи плавают. Вам поболтать или с прицелом?

"Город V". Звучало не как место, а как диагноз или название редкого вина, которое подают перед казнью.

По спине пробежал разряд – не влечение, а ощущение, будто кто-то только что перелистнул страницу его биографии, на которой он сам ещё не успел ничего написать.

На секунду показалось, что вода вокруг неё стала чуть гуще, замутнённой, будто в ней растворили каплю молока.

Олег протёр глаза – вода снова была кристально чистой. Слишком чистой.

– А если с прицелом? Свободное плавание или… отношения? – выдавил он.

Она остановилась.

Время задержалось вместе с ней, решая, стоит ли вносить его в реестр событий.

– Какой вы… торопливый, – сказала она без насмешки. – Не связана. И не собираюсь. Я просто… дышу. Иногда позволяю дышать рядом, если присутствие не принимают за право.

Чуда не случилось. И именно поэтому оно было настоящим. Теперь оставалось решить: вернуться в привычный ад – или задержаться там, где от него пока ничего не требовалось.

Он споткнулся о позволяю и начал отплывать, но что-то мимолётное – лёгкая дрожь в уголках её губ, тонкая трещина во взгляде – удержало. Он глянул на неё ещё раз – и вода вокруг уже не казалась хлорированной жидкостью, а чем-то древним и тёплым, вроде памяти самого океана.

И внезапно понял: это не она всплыла в его мире.

Это он промахнулся дверью. Зашёл не в ту реальность. И обратного хода, судя по всему, не полагалось.

– Я… это… – выдавил он. – Летаю. Где придётся.

– Перья не подмочи, орёл, – фыркнула V-итянка. – Утонешь – так и не поболтаем.

Она ушла под воду, оставив цепочку пузырьков и ощущение, что и в воде можно жить.

Олег выбрался из бассейна, как пассажир, севший не в тот поезд и внезапно осознавший: ехать, в сущности, некуда.

В фойе он прислонился к стене. Его качало между жизнью, что уже отыграла, и той, что только примеривалась к нему.

Новое пробежало тонкой трещиной в реальности – будто на черновике его реальности появилась жирная пометка.

Всего лишь встреча.

А в глубине – сдвиг.

Глаза.

Не взгляд. Сбой.

И когда она появилась, Олег невольно выдохнул.

Тело – собранное, выверенное, будто созданное по чертежу с идеальными допусками. Лицо – юное, почти детское, и в этом контрасте жила власть: взрослая, не нуждающаяся в подтверждениях.

Совершенное существо. Эталон.

Таких – штучных – и отправляют сюда. После него споры о происхождении человека – дурной тон.

Шаг Олега растянулся – время споткнулось, дало слабину.

Просто хлопнула дверь.

В этот миг где-то над Москвой дежурный ангел красной ручкой перечеркнул одну судьбу и вписал другую.

А в приморском городе мать вдруг ощутила тревогу – и не понимала, откуда пришло это знание.

В остальном всё продолжало идти своим нелепо-предсказуемым путём.