Каменные кошки

Когда Марина вышла на улицу, ее охватило странное чувство. Она стояла на том же самом тротуаре, но мир вокруг изменился. Он больше не был враждебной территорией, полной ловушек и унижений. Он стал полем боя. И у нее наконец-то появилась карта этого поля и союзники. Она не испытывала эйфории – только холодную, сфокусированную ясность. Дорога назад была отрезана. Оставался только путь вперед, в неизвестность, но теперь у нее был компас. Имя этому компасу было «Каменные кошки».

Она достала телефон. Пропущенный вызов от Артема. Раньше этот значок вызывал у неё приступ ядовитой ярости и бессилия. Теперь он вызывал лишь холодную, до боли знакомую концентрацию, которую она испытывала перед подписанием многомиллионного контракта.

Она не стала ему перезванивать. Вместо этого она открыла новый черновик письма. Адресовала его неизвестному пока юристу из команды «Каменных кошек». В поле «Тема» она вывела: «Кейс Соколов. Наши контрмеры. План «Аудит».

Она села на лавочку в сквере, не в силах сразу вернуться в душную коммуналку. Пальцы быстро бежали по экрану. Она структурировала все, что знала: схемы оттока денег, имена подставных фирм, номера договоров, факт подделки документа о создании бренда. Остановилась лишь тогда, когда заметила, что на небе проступают первые звезды. И впервые за многие месяцы она посмотрела на них не с чувством потерянности, а с ощущением цели.

Где-то там, в других квартирах, других кабинетах, другие «Кошки» уже начали свою работу. Ее война перестала быть личной. Она стала коллективным проектом.

Часть 3. Катя

Глава 13. Двойное предательство.

Тишина в квартире после полуночи была особой, иной, чем днем. Дневная тишина была просто отсутствием звуков – Маша в саду, телевизор выключен, соседи на работе. Ночная же тишина была живой, плотной, почти осязаемой субстанцией. Она не давила, а медленно, неумолимо засасывала, как трясина. В этой тишине слышно было, как остывают батареи, как постукивает где-то в стене отопительная труба, и самый страшный звук – высокий, тонкий звон в собственных ушах, звук абсолютной пустоты. И единственным лекарством от этого навязчивого звона был скрип – грубый, материальный, подтверждающий, что она еще может что-то изменить в этом мире.

Катя, ссутулившись, впилась пальцами в резной край тяжелого книжного шкафа, доставшегося ей еще от бабушки, вся напрягшись, как упрямая, загнанная лошадка. Дубовый монстр с неохотой, издав длинный, жалобный скрип, пополз по паркету, оставляя за собой бледную, пыльную полосу, похожую на след от улитки. Новый след на бессмысленной карте её ночного безумия.

Переставлять мебель в полночь стало её навязчивым ритуалом, заменой молитвы. Почти как у тех монахов, что перебирают чётки, находя успокоение в монотонном повторении. Только её молитвой был скрежет дерева по дереву, её «Отче наш» – короткое, сдавленное «раз-два, взяли!», а отпущением грехов – физическая, валящая с ног усталость, которая не оставляла места мыслям.

Она отступила на шаг, переводя дух, и окинула взглядом гостиную. Диван теперь стоял спиной к окну, отрезая комнату от лунного света. Кресло, в котором так любил сидеть Сергей, уткнулось в стену, где висела их общая, сияющая улыбками свадебная фотография. Теперь фото было скрыто. Ненадолго. Она знала – до следующего приступа тоски, когда она в отчаянии будет искать его лицо, даже ненавидя его.

Когда всё пошло под откос? В её мире не было ни пологого спуска в болото, ни тревожных звоночков, которые потом, задним числом, выстраиваются в идеальную логическую цепь. Был ровный, лакированный асфальт, по которому она шла, уверенная в каждом шаге, и внезапная, оглушающая пропасть, возникшая прямо под ногами в самый заурядный, ничем не примечательный четверг.

Вечером она, как всегда, находилась в раздевалке своей подготовительной группы «Солнышко», помогая малышам собраться и передавая их из рук в руки родителям. Приятная суета, смех, восторженные рассказы мамам и папам о первых прочитанных словах и смешные, вылепленные из пластилина поделки, которые дети торжественно вручали – обычно этот ритуал наполнял ее чувством тепла и нужности. Но сегодня этот фон словно проходил мимо нее, сквозь плотную пелену отстраненности, которая окутала ее после того звонка.

Осталась одна Лидочка, ее крестница. Дочь ее лучшей, как она считала, подруги, Иришки. Они дружили с первого класса, прошли вместе школу, педагогический институт. Почти одновременно вышли замуж, родили детей с разницей в месяц, и казалось, их дружбе суждено длиться вечно. Но потом у Иришки брак дал трещину и развалился всего за два года, оставив ее одну с маленькой Лидой на руках. Их неразлучная тройка: Катя, Иришка и… Сергей. Муж Кати. Они все вместе ездили на шашлыки, их дети росли, как сестры. Катя с Сергеем буквально взяли Ирину с дочерью под свое крыло, стараясь скрасить ее одиночество – то вечерами засиживались у них, то брали с собой на дачу, то просто оставляли Лиду ночевать, чтобы Ира могла отдохнуть. Иришка была для Машеньки, дочки Кати, второй мамой, которую она обожала, почти родной кровью.

В тот четверг Иришка задержалась, сославшись на срочную работу. Катя не волновалась. Они договорились, что она заберет Лиду к себе, а позже Ира зайдет за ней.

Потом зазвонил ее телефон. Звонила мама Сергея, взволнованная, почти паникующая: «Катюш, Сережа с тобой? Он с обеда на телефоне не отвечает, сказал, что у него голова раскалывается, домой поехал. Я волнуюсь».

Катя нахмурилась, отходя в сторону от последней пары родителей и приглушая голос.

– Нет, его нет. Наверное, спит. Или к врачу поехал, забыл телефон включить.

– Так я домой звонила – трубку не берут! – в голосе свекрови зазвенела та самая истеричная нота, которую Катя обычно списывала на возрастную мнительность и гиперопеку.

Она позвонила Сергею на мобильный. «Абонент временно недоступен». Странно. Он редко выключал телефон. Она позвонила на домашний. Долгие, пустые гудки. И вот тогда, глубоко в животе, начала шевелиться холодная, неуклюжая, знакомая по прошлым мелким ссорам муть. Предчувствие.

Катя забрала Лиду к себе, как и договаривались. Пахло яблочным пирогом, из комнаты доносился счастливый смех девочек, игравших в куклы. Этот уют, эта картина идеального вечера были обманчивы. Катя механически мыла чашки, уставившись в одну точку, пока телефон на столе молчал, молчал, молчал…

Звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. Ирина, сметая с плеч легкие снежинки, вошла в прихожую с извиняющейся улыбкой.

– Прости, что так поздно, пробки жуткие! – начала она, но, взглянув на Катю, замолчала. Лицо подруги было серым, маскообразным. – Кать? Что случилось?

– Сережа, – одним словом выдохнула Катя. – Он не выходит на связь. С обеда. Свекровь звонила домой – никто не берет. Я уже все номера обзвонила.

Ирина вдруг побледнела. Совсем чуть-чуть, так что можно было бы принять за игру света от уличного фонаря в оконном стекле. Она резко отвела взгляд, будто ее невероятно заинтересовала вешалка для пальто.

– Наверное, телефон сел. Не переживай, Кать. Он же взрослый мужчина.

Но в ее голосе, таком родном и знакомом, прозвучала крошечная, почти неуловимая фальшивая нота. Та, что слышна только тому, кто знает человека двадцать лет.

Он объявился через полчаса. Не позвонил. Прислал короткую, сухую смс, которая обожгла ей ладонь: «Катя, не ищи меня. Я ушёл. Всё объясню позже. Прости».

Мир не рухнул. Он замер, как маятник в самой верхней точке. Катя сидела за кухонным столом напротив Ирины, сжимая в руке телефон, и не могла понять, что делать дальше. Её мозг отказывался выдавать простейшие алгоритмы. И тут её взгляд, блуждающий в поисках точки опоры, упал на подругу. Ирина сидела, сгорбившись, и пристально, почти болезненно внимательно смотрела в свою чашку. И в её позе, в этом намеренно избегающем взгляде, была не просто жалость. Была вина. Голая, неприкрытая, отчаянная вина.

– Ира, – тихо, почти беззвучно сказала она, и ее голос прозвучал хрипло и чуждо. – Ты… ты что-то знаешь? Ты ведь что-то знаешь?

Ирина вздрогнула, как от удара током. Она медленно, с невероятным усилием повернула голову и подняла на Катю глаза, полные слез. И это был ответ. Самый страшный, самый немой ответ, от которого у Кати похолодели пальцы ног.

– Он… он ушёл ко мне, Кать, – слова вырвались у нее сдавленным, разбитым шепотом. – Мы… мы полгода уже… Я не знала, как тебе сказать…

Катя не помнила, что было дальше. Пленка памяти обрывалась на этом шепоте, на этом предательском признании, которое перечеркивало двадцать лет дружбы. Она не кричала, не плакала, не бросалась с кулаками. Она онемела, превратилась в соляной столб, в ледяную статую, внутри которой бушевала метель из осколков ее реальности. Предательство мужа было чудовищно, невыносимо больно. Но предательство подруги, той, кого она приютила и согрела после ее развода, было… метафизично. Это было как обнаружить, что закон тяготения отменили, что солнце встает на западе. Это был крах не просто семьи, а всей Вселенной, всей системы координат, в которой она жила.

Глава 14. Осуждение.

Очнулась она уже глубокой ночью, одна, в той самой гостиной, где всего несколько часов назад пила чай с женщиной, разбившей её жизнь. Маша спала в своей комнате, и эта мысль – что дочь спит, а мир рухнул, – была невыносима. И её первым, животным порывом было – сбежать. Вырваться из этих стен, которые были свидетелями их общих вечеров, её доверчивого смеха, её глупой, слепой, детской веры в то, что её люди – это навсегда. Но куда бежать? Вся её жизнь, все её «свои» были здесь, в этом районе, в этом дворе. И все они были заражены этой ложью. Их общие друзья, их двор, её работа, родители в саду – всё было частью того старого мира, который оказался картонным декорацией.

И тогда она, почти не осознавая своих действий, впервые толкнула диван. Всего на несколько сантиметров. Потом ещё. Потом передвинула кресло. Физическое усилие, скрежет дерева по полу, напряжение в мышцах спины и рук, капельки пота на висках – это было хоть какое-то, самое примитивное доказательство того, что она ещё существует. Что она ещё может что-то изменить в этом мире. Хотя бы расположение стульев в своей собственной гостиной.

С тех пор прошло почти два месяца. Она функционировала, как запрограммированный робот. Ходила на работу, вела утренники, клеила с детьми аппликации и лепила из пластилина. Улыбалась родителям, кивала коллегам. А ночами, когда дочь засыпала, она начинала свой странный, отчаянный ритуал – переставляла мебель, пытаясь найти такое расположение вещей, при котором комната перестала бы быть немым свидетелем и соучастником её позора. Но куда ни передвинь шкаф, тень от него ложилась именно так, чтобы напомнить: вот здесь они все вместе смотрели тот самый фильм и смеялись над одной шуткой. А тут Иришка помогала ей вешать эти самые шторы, хваля её выбор.

Она подошла к окну и прикоснулась лбом к холодному, почти ледяному стеклу. За окном спал её двор. Тот самый, где она годами гуляла с коляской, где они с Иришкой, забрав детей, пили вино на скамейке летними вечерами, сплетничали и строили планы. Теперь это был враждебный лагерь. Она видела, как соседи перешёптываются, замечая её в окне, как отводят глаза, встречаясь у подъезда. Они знали. Конечно, знали. В мире «малой родины», в тесном мирке двора и соседних домов, не бывает тайн. И в этой драме нужно было сразу определить виноватого, чтобы сохранить собственный покой. И виноватой, по странной, жестокой логике, оказалась она. Та, кого бросили. Неудобная, живая, ходячая улица чужого, нового счастья.

Она обернулась, глядя на перекошенную в ночном полумраке комнату, на застывшие в неестественных позах стулья и торшер. Это была не её квартира. Это был музей её глупости, её доверчивости. А она – его единственный смотритель, обречённый каждую ночь переставлять экспонаты, пытаясь стереть память, в них вложенную.

Она не знала, как жить с этой зияющей, кровавой дырой в груди. С этим ощущением, что самый прочный, казалось бы, фундамент её жизни оказался нарисованным на бумаге, которую кто-то безжалостно смял и выбросил. Но она знала, что завтра ей снова нужно будет вести «Танец маленьких утят» и улыбаться детям. А ночью – снова скрипеть и толкать, толкать, толкать неподъемные предметы, убеждая себя, что это и есть движение вперёд. Она подошла к книжному шкафу и увидела в его темном стекле свое отражение – бледное, изможденное лицо с огромными глазами, полными немого вопроса. И вдруг ей показалось, что отражение на мгновение дрогнуло, стало прозрачным, как дымка. Она моргнула – все было на месте. «Нервы, – с горькой усмешкой подумала она. – Скоро и галлюцинации начнутся».

Она снова, со стоном, упёрлась плечом в боковину книжного шкафа. Ещё один рывок. Ещё один пронзительный скрип, режущий ночную тишину. Ещё одна маленькая, никем не видимая и никому не нужная победа над неподвижным, враждебным миром, который когда-то был её домом.

Вдруг она вспомнила, что в ее сумке лежит смятый листок, который ей тайком сунула в раздевалке садика коллега-нянечка, Людмила Степановна, шепнув на ухо: «Держись, Катюх. Там, говорят, помогают. Не заливайся тут слезами, иди к чужим, у них совесть есть». Она ещё не решалась на него посмотреть. Какая помощь может быть от чужих, незнакомых людей, когда предали самые близкие, свои? Разве могут чужие слова залатать дыру, прорванную в самой сердцевине твоего мира?

Глава 15. Карточка.

На работе, встречая и провожая детей, она чувствовала на себе тяжелые, оценивающие взгляды других мам. Одни смотрели с жалостью, от которой хотелось провалиться сквозь землю, другие – с нескрываемым, тупым любопытством, третьи – с холодным осуждением, будто она была виновата в том, что не удержала, не досмотрела, не угодила.

– Мам, а почему мы больше не ходим в гости к тёте Ире? – громко, на всю раздевалку, спросила Машенька, сосредоточенно завязывая шнурки на своих ботиночках. – А Лида мне вчера сказала, что наш папа теперь и её папа. Это правда?

Катя почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Несколько мам, стоявших рядом, сделали вид, что увлечены своими детьми, но их застывшие позы, наклоненные головы выдали напряженное внимание. Воздух в раздевалке сгустился, стал вязким и невыносимым.

Катя сидела на разноцветном детском стульчике в кабинете заведующей садом, сжимая в руках бумажный стаканчик с чаем, от которого уже давно не шел пар. Пальцы онемели от напряжения, но разжать их не получалось. Вся она была одним сплошным холодным комом, замороженной глыбой страха и унижения.

– Катюша, – начала заведующая, перебирая бумаги на столе. Ее голос звучал ровно, профессионально-бесстрастно, но Катя уловила в нем легкое напряжение. – Понимаю, это тяжелое для тебя время. Переживания, стресс… Но ситуация… она, к сожалению, выходит за рамки личного и начинает затрагивать рабочий процесс.

Катя молча смотрела на нее, мысленно возвращаясь к сегодняшнему утру. К ней подошла мама одного из воспитанников, Анна Сергеевна, женщина с жестким, каменным лицом.

«Екатерина Владимировна, я вынуждена с вами поговорить, – начала она, не здороваясь, – я не доверяю воспитанию своего ребенка женщине с разрушенной личной жизнью. Вы не можете быть примером для детей в таком… состоянии».

Потом, в раздевалке, она краем уха услышала, как две другие мамы, Ольга и Светлана, оживленно обсуждали ее за спиной: «…а я ей всегда говорила, слишком уж она доверчивая, простодушная. Мужчины это чувствуют…», «…и детей жалко, они же все чувствуют, такая обстановка в группе…», «…да, такая воспитательница – плохой пример, согласна».

– Видишь ли, – заведующая вздохнула, сняв очки, – у нас коллектив практически полностью женский. И такие истории… они, к сожалению, будоражат, вызывают излишние обсуждения. И родители начали беспокоиться. Я получила уже несколько заявлений – пока устных, но очень настойчивых – с просьбой перевести детей в другую группу. Аргументируют заботой о психологическом климате.

Катя почувствовала, как сжимается горло, перехватывая дыхание. Она проработала здесь восемь лет. Выпустила две группы. Для многих детей она была второй мамой, к ней приходили за советом, благодарили за терпение и ласку. А теперь она стала «плохим примером», угрозой «психологическому климату».

– Я предлагаю тебе взять отпуск за свой счет, – мягко, но не допуская возражений, сказала заведующая. – Месяц-другой. Чтобы все утряслось, страсти поутихли. Ты отдохнешь, приведёшь нервы в порядок, а здесь… здесь ситуация нормализуется.

«Утрясется». Катя представила, что ее жизнь – это банка с мутной, грязной водой, и нужно просто подождать, пока вся грязь, все эти сплетни, взгляды, жалость и осуждение, осядут на дно. Но она-то знала – осядет она, эта грязь, на дно ее души, и никуда уже не денется, навсегда останется осадком ее профессиональной репутации и личного достоинства.

– Хорошо, – прошептала она, понимая, что другого выхода просто нет.

Выйдя из сада, Катя буквально столкнулась нос к носу с Ольгой – мамой Ванечки, одного из ее воспитанников. Ольга застыла на месте, ее лицо исказила гримаса смущения, она резко отвела глаза в сторону и, пробормотав что-то невнятное, почти побежала прочь, сделав вид, что не заметила.

По дороге домой Машенька не отставала, ее детский ум не мог смириться с новой, непонятной реальностью:

– А папа когда вернётся? Лида сказала, что её мама теперь живёт с нашим папой. Это правда? Они что, поженились?

Катя остановилась, прижала дочь к себе, чувствуя, как маленькое тельце напряглось в ее объятиях.

– Иногда так бывает, солнышко, – прошептала она, глядя в пустоту перед собой. – Взрослые… перестают дружить. И начинают дружить с другими.

– Но мы же с Лидой дружим! – запротестовала девочка, и в ее голосе послышались слезы. – Почему мы теперь не можем играть вместе? Почему она теперь в другом садике? Это из-за того, что папа теперь у них живет?

Дома, пытаясь отвлечься, Катя обнаружила, что забыла купить хлеб к ужину. Спускаясь в магазин во дворе, она увидела их. Сергей и Ирина выходили из подъезда Иры, он держал ее за руку, что-то говоря, и она смеялась, запрокинув голову. Этот смех, такой знакомый и родной, теперь резал слух, как стекло. Они ее не заметили, сели в его машину и уехали, оставив после себя облако выхлопных газов и чувство полной, абсолютной потери. Катя замерла на месте, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Когда Маша уснула, Катя не стала двигать мебель. Она села на пол в центре гостиной, обняла колени и позволила боли накрыть себя с головой. Она плакала тихо, чтобы не разбудить дочь, и эти беззвучные рыдания были страшнее любого крика. Она плакала не только по Сергею и Ирине, но и по себе – той доверчивой, счастливой Кате, которая умерла в тот четверг. Плакала по дому, который стал клеткой. По работе, которая стала полем боя.

Именно в этот момент полного отчаяния она вспомнила про тот листок в сумке. «Кризисный центр «Надежда». Конфиденциально. Анонимно». Анонимно… Значит, не нужно будет называть свое имя. Не нужно будет видеть жалости в глазах. Можно просто быть «кем-то с проблемой», а не «Катей, которую бросили».

Она доползла до тумбочки, взяла телефон. Пальцы дрожали, но она набрала номер.

– Алло? Служба поддержки «Надежда», вас слушает психолог Анна, – ответил спокойный, ровный женский голос.

– Здравствуйте… мне… мне нужна помощь, – прошептала Катя, и ее голос сорвался в шепот.

– Мы вас слушаем, – голос в трубке звучал так, будто ждал именно этого звонка, будто знал, что рано или поздно он раздастся…

Глава 16. «Искра».

Утром ее ждало новое испытание, куда более страшное, чем разговор с заведующей или косые взгляды соседей. Машенька сидела перед телевизором, укутавшись в свой любимый плед с пони, и смотрела новый мультсериал. Катя услышала тихий, задумчивый голосок дочери.

– Мам, – Маша не отрывала взгляда от экрана, где розовый зайчик горько плакал, – а наша семья теперь сломалась? Совсем? Как в этом мультике? Там папа-заяц ушел к другой тете-зайчихе, и у маленького зайчонка теперь две мамы. Только одна – ненастоящая. А которая настоящая?

Сердце Кати сжалось в ледяной ком. Кофе вдруг показался ей отвратительной горечью. Она медленно, чтобы не спугнуть хрупкость момента, опустилась на колени перед дочерью, отодвинув плед и охватывая ее маленькие, хрупкие плечики.

– Наша семья не сломалась, солнышко, – выдохнула Катя, ловя себя на мысли, что говорит те же успокоительные слова, что и психолог. – Она… она просто изменилась. Как гусеница превращается в бабочку. По-другому, но все еще красиво. Теперь мы с тобой – это наша семья. Самая настоящая и самая главная.

– Но папа ведь с тётей Ирой, – упрямо, с детской, неумолимой логикой настаивала Маша. Ее нижняя губа задрожала. – И Лида мне вчера во дворе сказала, что тётя Ира теперь и ей мама, и мне. Значит, у меня теперь две мамы? А ты какая?

Этот детский, простой вывод, выстроенный из обрывков чужих слов и мультяшных метафор, резанул Катю больнее и безжалостнее любого ножа. Она видела, как дочь, словно конструктор, пытается собрать из осколков новые, жестокие правила мира, в котором оказалась по чужой вине. И самое ужасное, что она не могла дать ей четкого, понятного ответа. Не могла назвать вещи своими именами, не опалив детскую душу ненавистью.

***

На следующее утро к ним приехала Катина мать – Людмила Петровна – подтянутая женщина с суровым взглядом, которая тут же с порога начала устанавливать свои порядки.

– Здравствуй, здравствуй, – сказала она, минуя объятия и проходя в коридор. – Я так и знала, что в итоге он тебя бросит. Ни один нормальный мужик с твоим характером не уживется. Где Маша? Иди ко мне, внучка!

Катя глубоко вздохнула, напоминая себе, что мать приехала по ее же просьбе. Отца Катя не помнила – он, молодой перспективный следователь по особо важным делам, погиб в год ее рождения. Мать после его смерти больше замуж не вышла, тащила Катю одна, и теперь в ее глазах нынешняя ситуация не была трагедией. Это было закономерное подтверждение ее правоты – той самой правоты, о которой она твердила Кате еще перед замужеством.

Людмила Петровна оглядела квартиру – ту самую двухкомнатную, в которую Катя с Сергеем переехали после свадьбы. Тогда, почти семь лет назад, Людмила Петровна разменяла их просторную трехкомнатную квартиру – Кате досталась эта небольшая «двушка» в соседнем подъезде того же дома, а сама она переехала в панельную «двушку» в новом микрорайоне. Главным условием, настоящим ультиматумом, который она поставила, было полное переоформление всех документов до бракосочетания.

«Чтобы твой жених, если что, даже мыслей лишних не строил. Чтобы знал – это твое, и только твое. На черный день», – говорила она тогда, глядя на Сергея с вызовом.

Теперь этот «черный день» настал. И мать, казалось, говорила без слов: «Вот видишь? А ты еще возмущалась».

– Спасибо, что приехала, мам, – выдавила Катя, ловя себя на мысли, что благодарность ее – настоящая, хоть и горькая, как полынь.

– К четырем возвращайся, не лети сломя голову, – отрезала Людмила Петровна, уже ведя Машеньку на кухню. – Раз уж решила деньги на ветер пускать, так используй время по полной. Может, хоть кто-то тебе здравый смысл в голову вобьет.

Катя вышла из дома, чувствуя себя так, будто ее снова отчитали за двойку в дневнике. Даже в ее собственном горе мать умудрялась занять позицию строгого судьи, который оказался прав. И все же… щемящее чувство благодарности было. Мать приехала. Не бросила. В ее категоричной, ранящей, но прозорливой заботе был какой-то неуклюжий, кривой, но несгибаемый стержень. Оставив дочь под защитой этого стержня, Катя поехала на встречу, которая, как она опасалась, станет еще одним разочарованием.

***

Кабинет психолога Анны был уютным и безличным одновременно: пастельные тона, пара живых растений, диван, на котором Катя сидела, пряча ладони под бедра. Она рассказывала. Про сплетни, которые ползли, как слизни, оставляя липкие следы на ее репутации. Про увольнение, замаскированное под «отпуск за свой счет». Про вопрос дочери, который жег изнутри сильнее всего. Про свое одиночество, которое стало не просто отсутствием людей рядом, а физическим чувством – будто кожа снята, и каждое дуновение ветра причиняет боль.

Анна слушала, кивая, ее спокойствие было почти пугающим. И тогда она задала свой главный вопрос, прозвучавший как обвинение:

– А что бы вы хотели для себя? Чего хочет Катя?

Катя замерла. Горло сжалось.

– Я… я не знаю, – честно призналась она, и это прозвучало как самое страшное признание. – Я всегда думала о других. О Маше. О Сергее. О работе. О Ирине, в конце концов. А что я хочу… Я хочу, чтобы не было так больно. Чтобы все вернуть.