Сага Вильярионов: Корона предков

— Я понял, — сказал я твёрже, чем сам от себя ожидал.

— Хорошо. — Тарриан указал на небольшую дверь в углу кабинета. — Там твоя комната. Тебе принесут воду и одежду. Умойся, переоденься. Потом вернёшься сюда — начнём с уборки. Каждая вещь здесь должна знать своё место. Как и ты должен знать место для каждой вещи.

Я кивнул и направился к двери. Рука уже лежала на скобе, когда его голос остановил меня:

— Леонард.

Я обернулся. Он по-прежнему стоял у стола, прямой и незыблемый, как скала.

— Твоё настоящее имя отныне — твоё оружие и твоя слабость. Ты будешь слышать его только от меня. И только здесь. За этой дверью его не существует. Забыл?

— Нет, — прошептал я. — Не забыл.

— Тогда иди. И закрой за собой дверь.

Я шагнул в маленькую, аскетичную комнатку с кроватью, стулом и комодом. Окно под потолком выходило на север, в сторону гор. В сторону Моркрауна.

Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной. В груди билось что-то тяжёлое и горячее. Страх. Одиночество. И странное, едва уловимое чувство — не надежды. Определённости.

У меня был план. Было убежище. И был учитель, который смотрел на меня не как на жалкого беглеца, а как на проблему, которую нужно решить. Или инструмент, который нужно заточить.

Я подошёл к умывальнику, плеснул ледяной воды в лицо. Вода смыла грязь дороги. Но не страх. И не вопрос, который теперь жёг изнутри сильнее любого страха: что же за сила, которую так тщательно прятал мой отец, просыпается во мне? И почему ради её сокрытия герцог Тарриан готов превратить меня в безмолвного слугу?

Я посмотрел в маленькое зеркало над умывальником. Там был просто мальчик. Испуганный, уставший. Ничего особенного.

Но где-то глубоко, под слоями страха и усталости, что-то впервые за всё время тихо, почти неслышно пошевелилось. Не дар. Пока ещё нет. Предчувствие дара. Тень силы.

Я вытер лицо, снял засаленную, порванную в дороге рубаху и надел простую серую тунику, лежавшую на кровати. Одежда была чуть великовата, но зато – чистая.

Потом я вышел обратно в кабинет, чтобы начать свою новую жизнь. С метлой в руках и пока непонятной мне тайной в груди.

Глава 4. Приподнять камень

Первая неделя в башне была похожа на сон, в котором нужно постоянно двигаться, но оставаться на месте. Я был «Ленн». Слуга. Я выучил каждую щель в каменном полу, каждый заусенец на столе. Я чистил доспехи Тарриана до зеркального блеска, точил клинки до остроты бритвы, расставлял свитки на полках в алфавитном порядке. Сначала, используя элевейнский – ему научил меня отец, потом, когда я его освоил, и по старо-моракранскому, который, в общем-то не сильно отличался от языка моей родины. Хотя некоторые различия всё же были. И Тарриан настаивал в чрезвычайной существенности этих различий.

Герцог был молчалив и требователен. Ничего лишнего. «Сделай», «принеси», «убери». Он ел за тем же столом, где работал с картами, и я приносил ему еду из общей кухни. Мы мало разговаривали. По крайне мере, сначала.

Из окна моей каморки я смотрел на жизнь Академии.

Студенты сновали между зданиями, смеялись, спорили. Поначалу они напоминали мне цветник, пока я не сообразил – цвета их мантий указывают на вид магии – студенты в синих мантиях владели магией воды, зелёные были обладателями магии земли, красные, очевидно, управляли огнём, ну а стихией серебристо-серых был воздух.

Иногда на тренировочных площадках вспыхивали снопы искр или поднимались миниатюрные вихри из листьев. Это была жизнь, от которой я был отгорожен толстой дверью и чужим для меня именем.

В конце недели Тарриан позвал меня к столу. Перед ним лежала восковая дощечка и стилос.

— С сегодняшнего дня каждый вечер, после уборки, ты будешь проводить здесь час. Ты будешь учиться. Начнём с письма.

Он не спрашивал, умею ли я. Отец научил меня основам, да и в школе я учился неплохо. Но этого оказалось мало. Тарриан требовал совершенства. Почерк должен был быть чётким, без помарок. На любом языке. Я выводил буквы снова и снова, пока пальцы не сводило от напряжения. Потом пошли слова. Фразы. Он диктовал отрывки из исторических хроник, военных уставов, даже стихи. Я записывал, а потом переводил с одного языка на другой.

— Язык — это первое оружие, — говорил он, проверяя мои работы. — Им можно защититься, напасть, заключить союз. Им можно выдать себя за кого угодно. Твой акцент, твои ошибки — это клеймо. От него нужно избавиться.

Он был безжалостным учителем. Никакой похвалы. Только указание на ошибки. Но я ловил каждое слово. Это был первый луч света в моём подвальном существовании. Я учился не просто грамоте. Я учился думать. Видеть связь между битвой при Чёрном Броде триста лет назад и сегодняшними патрулями на границе. Понимать, почему граф такой-то поддержал Кассиана, а такой-то — нет.

Через месяц начались уроки фехтования. Не в зале, а в подвале башни, в глухом каменном помещении, куда не доносился ни один звук. Оружием были деревянные палки, позже — притупленные железные клинки. Тарриан был как демон. Он не просто показывал приёмы. Он атаковал. Жёстко, быстро, без скидок на возраст или неопытность. Я уходил с каждого урока в синяках, с трясущимися руками. Но я учился. Учился держать удар, уходить с линии атаки, чувствовать ритм противника.

— Меч — продолжение руки, — его голос звучал ровно, пока его палка с размаху попадала мне по предплечью. — А рука — продолжение мысли. Если мысли путаются, меч становится бесполезным куском железа. Очисти разум. Представь, что внутри у тебя не страх, а тишина. Ледяная, пустая тишина.

Я пытался. Но внутри была не тишина. Там была тревожная, звенящая пустота. И иногда, в самые неожиданные моменты, она давала о себе знать.

Однажды, когда я полировал старый, потёртый щит, мои пальцы скользнули по холодному металлу. Внутри что-то ёкнуло — не боль, а скорее резонанс, будто по той самой пустоте ударили. И на поверхности щита, под моей ладонью, на секунду проступил лёгкий узор из инея, и так же быстро растаял.

Я отдернул руку, как от огня. Оглянулся — Тарриан сидел за столом, углублённый в донесения. Казалось, не заметил.

Вечером, когда я принёс ему ужин, он неожиданно сказал:

— Завтра мы выйдем за стены.

Мы вышли на рассвете, когда туман ещё цеплялся за землю. Я, как и велели, в простой одежде слуги. Тарриан — в походном плаще, без каких-либо знаков отличия. Мы миновали ворота, свернули с дороги и углубились в предгорный лес. Шли молча больше часа, пока не вышли к небольшому, скрытому от посторонних глаз озерцу. Вода в нём была чёрной и неподвижной, будто стекло.

— Это место старое, — Тарриан скинул плащ. — Здесь сильны духи воды и земли. Их присутствие заглушает посторонние вибрации. Сюда приходят сильные маги Академии, чтобы медитировать. Мы пришли сюда, чтобы ты впервые попробовал не удерживать камень в своей груди, а приподнять его. Совсем чуть-чуть.

Меня охватил ледяной страх.

— Я не могу. Я не умею. Что, если

— Если ты не научишься контролировать это здесь, под моим присмотром, это вырвется там, — он кивнул в сторону Академии. — И тогда тебя найдут. Ты понял выбор?

Я понял. Кивнул, сглотнув комок в горле.

— Что делать?

— Сядь. Закрой глаза. Дыши ровно. Не пытайся что-то искать внутри. Просто слушай. Что ты слышишь?

Я сел на холодный камень у воды, зажмурился. Сначала — только стук собственного сердца. Потом — шелест листьев, далёкий птичий свист. Потом тишину леса. Но не пустую. Глубокую, многослойную. И в ней — едва уловимый, низкий гул. Как вибрация самой земли.

— Я слышу землю, — прошептал я.

— Хорошо. Не лезь в этот звук. Просто признай его. Теперь — представь, что внутри тебя, в груди, лежит камень. Тот самый, о котором я говорил. Он тяжёлый, холодный. Твоя задача — не сбросить его. Твоя задача — почувствовать, что под ним.

Я попытался. Представил чёрный, гладкий валун. Но что под ним? Пустота. Тьма. Ничего.

— Не получается.

— Не «представляй» глазами. Попробуй вспомнить. Самое сильное чувство, которое у тебя было. Тот момент на выходе из шахты, когда ты испугался.

Я не хотел вспоминать. Но память нахлынула сама: красные глаза твари, прыжок, всепоглощающий ужас. И то, что последовало за ним — не импульс, а ощущение. Ощущение отторжения. Как будто всё моё существо крикнуло «НЕТ!».

В груди что-то дрогнуло. Не приятно. Будто скрипнула дверь в давно заброшенной комнате.

— Вот, — голос Тарриана прозвучал прямо у меня над ухом. Он стоял рядом. — Ты почувствовал край. Теперь, очень медленно, попробуй не выпустить это, а направить. Не в мир. В воду.

Я открыл глаза, смотря на чёрную гладь озера.

— Как?

— Представь, что твоё «нет» — это не крик, а шёпот. И этот шёпот должен коснуться воды. Не более.

Что-то внутри звякнуло предупреждением. Но это не было испугом. Я просто усвоил – герцог способен прочесть мою мысль или чувства. А значит Значит есть и другие, которые могут

Я снова закрыл глаза, поймал тот краешек дрожи внутри. Камень, о котором говорил Тарриан – он напомнил мне сгусток холода. Я представил, как осторожно подталкиваю его вперёд, не выпуская из себя. Как тонкую нить.

Ничего не произошло.

Я попробовал ещё раз. И ещё. Отчаяние начало подкрадываться. Я ничего не могу. Я и правда пустой.

— Перестань пытаться «сделать», — раздался спокойный голос. — Ты не кузнец, чтобы ковать силу. Ты проводник. Дай ей течь. Но решай, куда.

Я выдохнул. Перестал «толкать». Просто позволил тому холодному ощущению быть. И мысленно, без усилия, направил его к озеру.

Воздух над водой дрогнул. Не сильно. Будто от легчайшего дуновения. И на абсолютно гладкой поверхности чёрной воды появилась рябь. Круглая, ровная, расходящаяся от невидимой точки в самом центре. Она прошла по всему озеру и тихо угасла у берегов.

Я открыл глаза. Я это сделал. Я впервые смог что-то сделать. Сам. По собственной воле.

— Вода, — констатировал Тарриан. Его лицо было невозмутимо, но в глазах я увидел быструю, как вспышка, оценку. — Логично. Стихия текучести, приспособления, памяти. Хорошо для начала. Запомни это чувство. Это не сила. Это — контроль. Капля. А не потоп. Теперь снова накрой это камнем. Глубоко. И забудь, пока я не скажу повторить.

Я попытался. Дрожь внутри постепенно утихла, сменилась привычной, но теперь уже не такой абсолютной пустотой. Теперь я знал, что там что-то есть. Точно знал.

Мы шли обратно в молчании. У самых ворот Академии Тарриан остановился.

— Сегодня ты сделал первый шаг. Ты доказал, что можешь быть не проблемой, а инструментом. Но инструмент нужно точить каждый день. Завтра начнём изучать теорию магических дисциплин. Ты должен понимать, как что работает, даже если не можешь этого повторить. Чтобы видеть слабые места других.

— Я а что, если я не смогу повторить? Что если это была случайность?

Он обернулся и посмотрел на меня. Взгляд был усталым, но твёрдым.

— Это не было случайностью, Леонард. Это была природа. Та, что была в тебе заточена. Капля прорвала плотину. Теперь наша задача — научиться открывать и закрывать шлюз. По своей воле. Потому что, если этого не сделаем мы, его откроют они. И смоют тебя вместе со всеми, кто рядом.

Он вошёл в ворота. Я последовал за ним, чувствуя, как в груди, под слоем усталости и страха, теплится крошечная, неуверенная искра. Не силы. Понимания. Я не был пустым. Я был другим. И у меня был учитель, который знал, что делать с этой инаковостью. Пусть даже цена обучения — жизнь в тени, под чужим именем.

Но тень лучше, чем могила. А знание, даже страшное, лучше, чем неведение.

Я посмотрел на шпили Академии, где кипела жизнь настоящих магов. «Когда-нибудь, — думал я. — Когда-нибудь я не буду просто слугой, напускающим рябь на Заповедное озеро. Я смогу войти, не скрываясь».

Но сначала мне нужно было научиться контролировать озеро внутри себя. Чтобы оно не вышло из берегов и не смыло меня в небытие.

Глава 5. Странныйслуга герцога

Год пролетел как один долгий, напряжённый день. Я стал «Ленном» настолько, что порою сам называл себя этим именем. Мои руки, когда-то знавшие только пучки трав и горшки, теперь твёрдо держали рукоять меча и не дрожали, выводя сложные каллиграфические вензеля. Я научился ходить так, чтобы не привлекать внимания: взгляд в землю, плечи слегка ссутулены, шаги быстрые и лёгкие. Я стал частью пейзажа Академии — ещё одним слугой в сером, которого не замечают.

Но внутри пейзаж был иным.

Каждую неделю Тарриан выводил меня к озеру. Иногда — к другим местам силы: на ветреный утёс, в пещеру с тёплыми камнями, на поляну, где земля дышала паром. Ритуал был один: найти тишину внутри, нащупать холодный «камень», и позволить крошечной частице того, что под ним, коснуться внешнего мира. С водой получалось лучше всего — лёгкая рябь, подёргивание льдинки на поверхности зимой. С воздухом — едва уловимый ветерок, шевелящий один-единственный лист. С землёй — слабая дрожь под пальцами, будто глубоко под землёй зевнул крот. С огнём не получалось совсем. При мысли о нём внутри вскакивала незримая стена, обожжённая паника, и «камень» намертво застревал на месте.

— Не торопись, — говорил Тарриан, наблюдая за моими тщетными попытками разжечь хотя бы искру на сухой ветке. — Огонь — самая прямая и разрушительная из стихий. Твоё подсознание её боится. Боится сжечь всё, включая себя. Это инстинкт. С ним нужно договариваться, а не ломать его.

Параллельно с этими тайными вылазками шла учёба. Теперь вечерние часы за столом были посвящены не только языкам и истории. Тарриан приносил из архивов Академии трактаты по магической теории. Мы разбирали принципы заклинательных кругов, устройство резонансных кристаллов, классификацию элементалей. Я узнал, что магия — не просто «сила воли», а сложная наука о взаимодействии воли мага, энергии стихии и материального мира. Я учил всё это, как учит слепой математик — понимая законы, но не имея инструмента для их применения.

— Тебе нужно знать это лучше, чем знает любой маг с даром, — говорил Тарриан. — Потому что ты не сможешь положиться на интуицию. Ты должен будешь всё просчитывать. Предвидеть. Искать изъян в чужой магии, когда твоя собственная тебе не подчинится.

Иногда он задавал мне задачи, сидя над картами военных кампаний прошлого.

— Вот здесь, у Вороньего ручья, маг земли графа Эрвина подвел мост для его войск. Как бы ты его разрушил, имея только стихию воздуха и отряд в двадцать человек?

Я склонялся над картой, просчитывая силу ветра, угол атаки, слабые точки в конструкции магического моста. Мои ответы он выслушивал молча, потом кивал или указывал на просчёт. Это была игра. Опасная, захватывающая игра в полководца и мага, в которую я играл, не имея ни армии, ни магии. Но с каждым днём я играл всё лучше.

Однажды весной, когда я возвращался из пекарни с ещё тёплым хлебом для Тарриана, меня окликнули.

— Эй, ты! Слуга герцога!

Я обернулся. По двору ко мне шли трое студентов. Они были старше меня на несколько лет. Двое — в красных мантиях с вышитыми языками пламени на эмблемах, третий — в зелёной. Лица надменные, скучающие. Знать. Я опустил глаза, сделал шаг в сторону, давая дорогу.

— Да?

— Герцог Тарриан, — начал тот, что был впереди, рыжеволосый и веснушчатый. — Он что, и правда забрал тебя из какой-то деревни? Говорят, ты даже читать не умел.

— Я учусь.

— Слышишь? Он говорит: «Учусь», — усмехнулся второй, с землистой мантией. — Герцог поистине добряк! Может, он тебя и на магию проверял? Увидел в тебе скрытый самородок?

Они подошли ближе. Я почувствовал лёгкий, едва уловимый жар от рыжего. Он слегка поигрывал пальцами, и на них вспыхивали крошечные, безвредные искорки. Показное бахвальство.

Я промолчал. Даже не бросил на них взгляда. Но их слова резко откликнулись. Знать не должна презирать тех, кого обязана защищать! Так говорил мне отец. Так учит меня сейчас герцог Тарриан. Почему же тогда этих не научили? С удивлением я выявлял в себе чувства. Не страх – презрение и омерзение. Омерзение от слабости тех, кто считает себя элитой этого мира.

— Жалко, — протянул рыжий. — А то герцог, наш великий стратег, держит при себе пустышку. Не по чину как-то. Может, он тебя из жалости подобрал? Или ты ему ну, знаешь, для других дел годишься?

Хохот. Грубый, глупый. Кровь ударила мне в лицо. Руки сами сжались в кулаки. И в груди — знакомый, леденящий сдвиг. «Камень» дрогнул. Из-под него потянулось холодное, тёмное чувство. Не сила. Ярость. Я не мог стерпеть унижения. Оно требовало выхода. Хотело ударить, стереть эти глупые ухмылки.

Я зажмурился на долю секунды. Вспомнил ледяную гладь озера. Представил, как это чёрное чувство не вырывается наружу, а стекает вниз, в каменные плиты под ногами. Не в них — сквозь них. Глубоко-глубоко, в спящую землю, которая всё стерпит.

Я открыл глаза. Мои кулаки разжались.

— Герцог милостив, — сказал я ровным, беззвучным голосом, каким говорил уже целый год. — Он даёт мне кров и работу. Если позволите, мне нужно идти. Хлеб остынет. А герцог любит горячий.

Я попытался обойти их. Земляной парень намеренно выставил ногу. Я видел это, успел слегка изменить траекторию и просто наступил ему на носок, не споткнувшись. Это было слишком очевидно и совершенно невежливо.

— Ах ты грубиян! — земляной зашипел и сделал резкий жест рукой.

Я почувствовал, как каменная плита под моей левой ступнёй подалась. Не обрушилась, а стала вдруг неровной, скользкой, будто её поверхность на миг превратилась в рыхлый песок. Я потерял равновесие и рухнул на колено, лоток с хлебом вылетел из рук. Свежие булки покатились по грязи.

Хохот стал громче.

— Смотри-ка, и на ровном месте споткнулся! И правда пустой, даже стоять как следует не может.

Я, не поднимая головы, молча собрал грязный хлеб обратно на лоток. Внутри всё кипело. Но мой «камень» был на месте. Я снова загнал всё вглубь. В самое чёрное, холодное нутро, где не было ни огня, ни воздуха, ни даже воды — только немое, тяжёлое давление камня.

— Вам не нужен хлеб? — спросил я, вставая и протягивая им лоток. — Кажется, я испачкал весь. Герцогу не понравится.

Рыжий скривился, видимо, поняв, что нагоняй может получить и он:

— Убирайся.

Но нет! Я не собирался жаловаться. Я просто ушёл. Спина горела от их взглядов. Но я ушёл, не дав вырваться тому, что могло бы сломать им кости или вогнать их по горло в землю. Потому что контроль был важнее мести. Потому что Тарриан сто раз говорил: любая вспышка — смерть.

Когда я вернулся в башню и молча поставил грязный хлеб на стол, Тарриан поднял глаза от карты.

— Что случилось?

— Ничего. Споткнулся.

Он посмотрел на хлеб, потом на моё лицо. Но его было не обмануть.

— Кто?

— Студенты. Огненные и земляные. Ничего серьёзного.

— Оскорбляли?

— Да.

— И ты ничего не сделал?

— Нет.

Он откинулся на спинку стула, изучая меня.

— Почему?

— Потому что любая вспышка — смерть. Потому что я для них слуга. А они — знатные студенты. Но главное, потому что — я запнулся, — потому что, если бы я сделал что-то, я бы не смог это контролировать.

Тарриан молчал долго. Потом кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение.

— Правильно. Сегодня ты прошёл испытание важнее любой магической практики. Ты предпочёл безопасность своего укрытия и главное безопасность других — удовлетворению своей гордыни. Гордость — роскошь, которую ты пока не можешь себе позволить. Запомни это чувство. Унижение. Оно — твой лучший учитель. Оно напоминает, кто ты есть на самом деле в глазах внешнего мира. И как сильно ты должен скрывать то, кем ты действительно являешься внутри. А так же учит тебя Хотя, об этом – позже Сам поймёшь.

Вечером, во время урока, он неожиданно сказал:

— С завтрашнего дня ты будешь иногда появляться на публике со мной. На безопасных мероприятиях. Придворные слухи, слух о «странном слуге герцога» уже пошли. Нужно сделать твоё присутствие обыденным. Ты будешь стоять сзади, держать мой плащ или меч. Будешь видеть, как ведёт себя знать, как говорят дипломаты. Ты будешь учиться читать людей. Не по книгам. По глазам, по жестам, по паузам в речи.

Меня охватила новая, другая тревога. Выйти из тени. Пусть и в роли мебели.

— А если если меня увидят Гончие Кассиана? Если меня узнают?

— Тебя некому узнавать, Леонард, — сказал он тихо. — Для мира ты — никто. Сирота Ленн. В этом твоя сила. И твоя защита. Ты готов?

Я посмотрел на свои руки, которые уже не дрожали. На стол, заваленный книгами, которые я мог прочесть. Я вспомнил холодок контроля у озера и жгучую волну унижения во дворе.

— Готов, — сказал я.

Я был готов продолжать играть роль. Потому что под ролью, под камнем, под слоями страха и учёбы, медленно, неотвратимо, росло нечто иное. Не неведомая пока мне сила. Не мощь четырёх стихий. Пока что — только твёрдая, холодная решимость выжить. И когда-нибудь, может быть, перестать быть никем.

Глава 6. Тень при свете дня

Публичная жизнь началась с церемонии открытия нового купола в ботаническом саду Академии. Я стоял в трёх шагах позади Тарриана, держа его парадный плащ с серебряной застёжкой. На мне была новая, но всё такая же серая туника слуги. Я смотрел в землю, как и полагается, но краем глаза впитывал всё.

Здесь собралась элевейнская знать. Шёлк, бархат, золотая вышивка. Запах духов, воска и лёгких магических всплесков. Адепты академии в цветных мантиях стояли отдельно, образуя свой, более сдержанный круг. Воздух вибрировал тихими разговорами, смешками, звоном бокалов.

Тарриан, в своём тёмно-синем камзоле с одним скромным гербом, выглядел инородным телом. Он был слишком прям, слишком тих, его глаза слишком быстро оценивали обстановку. Он был военным в мире учёных и царедворцев. Но с ним считались. К нему подходили, здоровались, обменивались фразами, кивали. Меня же воспринимали примерно также, как его тень. Порою проходились по мне взглядом, но не более одного раза.

Потом появился король Элевейна. Не старый, но и не молодой, с умным, усталым лицом. Но не правитель в этот момент завладел моим вниманием. А та, что шла подле него – девочка лет десяти-одиннадцати, не более. В платье цвета морской волны, с невозмутимо-серьёзным выражением на лице.

«Принцесса Лира», — услышал я сдержанные шепотки.

А у меня перехватило дыхание. В первый момент, когда я увидел её, я забыл обо всём. Воздух внезапно сделался таким густым, что невозможно было вздохнуть, сердце стучало с такой мощью, что, казалось, ещё чуть-чуть, и оно вырвется из груди.

Внутри словно натянулась невидимая нить. Нет, не нить. То был целый канат, что накрепко привязывал меня к этой малышке. Что-то больно ёкнуло у меня внутри. Не знакомое. Просто понимание. Сейчас эта девочка, принцесса стала центром моего мира, его будущим. Моей королевой. И она смотрела вокруг так, будто уже сейчас оценивала своё королевство. Её взгляд скользнул по Тарриану, задержался на мгновение, и перешёл на меня. Прямо на меня. Серые, очень светлые глаза встретились с моими.

Это длилось меньше секунды. Но в этой секунде не было ни любопытства, ни пренебрежения. Был чистый, незамутнённый анализ. Она увидела слугу герцога, отметила его присутствие, и так же спокойно отвела взгляд, как если бы увидела новый горшок с цветком. Это было даже не игнорирование. Это была констатация факта низшего порядка. И от этого стало так горько, что я едва смог устоять на своём месте. Но всё же я сумел ни словом, ни делом не выразить ужас перед той бездной, что разверзлась в этот момент между нами. Мной – слугой, и ею – принцессой.

Церемония прошла, как и ожидалось: сначала были речи, потом маги силой воздуха и земли подняли новый прозрачный, усиленный магией купол. А закончили всё аплодисменты.

Моё сердце кровоточило. А я стоял, выдерживая бесстрастное выражение на своём лице, словно ничего не произошло. И это тоже было победой.