Вертикаль мира

Александр Самсыкин

Вертикаль мира

СЛОВА ОТ АВТОРА

Рентген нашей жизни.

Эта книга – не вымысел. Это рентген.

Мы все – Арион и Лисандер в одном лице. Каждый день мы просыпаемся на дне колодца, который сами же называем «реальностью». Его стены – это границы, которые нам навязали: что такое успех, что такое норма, где заканчиваются мечты и начинается «здравый смысл». Его свет сверху – это обещания, которые никогда не сбываются, если просто ждать. Его дно – это зона комфорта, которую мы так тщательно обустраиваем, пока она не начинает казаться нам целым миром.

Лисандер в каждом из нас – это голос, который убеждает: «Смирись. Изучи правила игры. Создай внутри них красоту, удобство, стабильность. Назови это оптимизмом». Это путь потребителя. Путь того, кто украшает клетку, вместо того чтобы искать ключ. Он мудр, умиротворён и обречён на вечность в пределах, которые он сам же и признал.

Арион в каждом из нас – это другая сила. Голое, неудобное, болезненное чувство: «Нет. Этого недостаточно. Здесь тесно. Здесь не мое». Его путь – это не путь героя. Это путь человека, который не согласен. Его «пессимизм» – на самом деле единственный настоящий оптимизм: вера в то, что за пределами предложенных стен есть нечто большее. И что его можно достичь, даже если для этого придётся срываться, плакать от отчаяния, терять кожу о камни и сомневаться во всём.

Я писал её как инструкцию по побегу. Я писал эту книгу не как историю о колодце.

Из колодца, где нам предлагают не жизнь, а её суррогат – безопасный, предсказуемый, удобный и мёртвый. Побегу из колодца повседневности, который мы принимаем за вселенную. Из колодца чужих ожиданий, социальных лифтов, цифровых профилей, вечной гонки за призраками.

Наш мир – это система, заинтересованная в том, чтобы вы были Лисандером. Потребителем. Наблюдателем. Создателем красивых, но бесполезных узоров на стенах своей клетки. Вас будут убеждать, что это – зрелость. Мудрость. Оптимизм. Истина, о которой не говорят, проста:

Это готовность лезть в трещину, не зная, что там, просто потому, что она – единственное, что ведёт куда-то. Но я, пройдя свой путь Ариона – через истерики, боль, падения и ночи абсолютного страха, – говорю вам: Настоящий оптимизм – это бунт. Это не согласие с миром, который вам не нравится. Это неспособность принять ограниченное небо как данность.

Доверять своим снам-видениям, которые приходят после самых тёмных ночей. Эта книга – приглашение. Приглашение перестать украшать свою тюрьму и начать искать в ней трещины. Слушать скрежет в стенах вашей привычной жизни.

Или – со сбитыми пальцами и безумной верой в сердце – полезть в тёмную, узкую, непредсказуемую трещину, которая может оказаться путём к настоящему небу.Выбор за вами. Остаться в идеально обустроенном, сияющем иллюзиями колодце.

И вышел к звёздам. Я выбрал трещину.

Александр Самсыкин. Ваш проводник из темноты.

Пролог: Падение

Свет.

Резкий, рвущий глаза, сверху – косой и пыльный, как луч сквозь щель в сарае. Он успел подумать, что странно – солнце так не светит, – когда свет пропал. Выключился. Не померк, а будто перекрыли заслонку.

Потом был звук. Не свой собственный крик – его он услышал позже, в воспоминании, – а сухой, короткий хруст, как ломается зонт под тяжестью мокрого снега. Но внутри себя. В костях.

И полёт.

Не падение – именно полёт. Всё тело, лишённое опоры, на миг стало невесомым, живот вывернуло в горло, и мир перевернулся. Он не увидел стен, мелькающих мимо. Он увидел только то, что было у него перед лицом в последнюю секунду до рывка: трещину в камне мостовой, похожую на кривую молнию. Она и сейчас стояла у него перед глазами, хотя глаза были зажмурены.

Удар.

Не о воду. Не о мягкое. О камень. Влажный, скользкий, неумолимый камень. Он принял его всем правым боком – плечом, бедром, ребрами. Боль была не острой, а тяжёлой и густой, как будто в тело вылили расплавленный свинец. Он лежал, вперённый в мокрую поверхность, и не мог вдохнуть. Воздух не шёл. В ушах звенела абсолютная, оглушительная тишина.

Первым вернулось обоняние. Запах. Сырость, стоячая вода, гниль и ржавчина. Запах старого, забытого всеми места. Запах земли из глубины.

Потом слух. Не тишина, а тихий, равномерный шум. Ш-ш-ш. Капель. Одна, вторая. Куда-то в воду. Рядом.

Он попытался пошевелиться. Боль в боку вспыхнула ярко и ясно, заставив его сдержать стон. Он открыл глаза.

Темнота. Не просто ночная. Глубокая, густая, почти осязаемая. Лишь через несколько секунд, когда зрачки нашли последние крупицы света, он различил над собой маленькое, с ноготь, пятно серого цвета. Оно плыло, колыхалось. Небо. Где-то бесконечно далеко.

Он был на дне колодца.

Мысль пришла не словами, а холодной, тяжёлой волной, накатившей на горло. Он сглотнул. Повернул голову, скрипя шеей. Камень был холодным и мокрым под щекой.

И тогда он услышал Дыхание.

Не своё. Чужое.

Хриплое, прерывистое, вырывающееся из груди с бульканьем. Оно было в двух, максимум в трёх метрах от него. Во тьме.

Кто-то ещё был здесь.

Паника ударила, как ток. Он резко приподнялся на локте, и боль в боку закричала. Он замер, стиснув зубы, уставившись в темноту на том месте, откуда доносился звук. Сердце колотилось где-то в висках.

Дыхание не прекращалось. Оно было таким же испуганным, потерянным.

– Кто… – попытался он сказать, но голос вышел сдавленным шёпотом, и его заглушил новый приступ кашля у того, в темноте.

Он упал обратно, на спину, чувствуя, как холодная влага тут же пропитывает одежду. Смотрел на тот далёкий, плывущий клочок неба. Мысли были обрывисты, как осколки.

Падение. Колодец. Перелом? Нет, дышу. Болит. Другой. Кто?

И потом, уже ясно, с леденящей простотой:

Я не один.

И мы в ловушке.

Темнота сомкнулась окончательно. Пятно света наверху растаяло, будто его и не было. Остались только звуки: его собственное прерывистое дыхание. И хриплое, чужое – в двух метрах от него.

Часть I: Дно

Вода

Сначала было молчание.

Оно висело между ними плотной, влажной тканью. Арион лежал на спине, прислушиваясь к двум дыханиям: своему – постепенно выравнивающемуся, и тому, чужому – всё ещё хриплому, но уже более размеренному. Боль в боку утихла до тупого, ноющего фона. Он двигал пальцами рук и ног, сгибал колени. Ничего не сломано. Только вывернуто, помято, пропитано ледяной сыростью.

Мысли приходили обрывисто и ясно, как команды.

Встать. Оценить. Действовать.

Он перекатился на бок, с трудом поднялся на четвереньки. Ладони погрузились в липкую, холодную жижу – смесь воды, ила и чего-то неопределимого. Рванулся было резко вверх, но темнота оказалась абсолютной, без ориентиров. Головокружение заставило его снова опуститься, упереться руками в камень.

Медленно, ощупью, он пополз. Правая рука нащупала стену. Шероховатый, покрытый склизким мхом камень. Он встал, прислонился к ней спиной, чувствуя холод, просачивающийся сквозь одежду. Шагнул вдоль стены, ведя ладонью по поверхности.

Расчёт был прост: найти периметр. Понять размер ловушки.

Шаг. Другой. Камень, камень, камень. Его пальцы наткнулись на струйку воды, сочившуюся из какой-то щели выше. Он остановился, автоматически подставил ладонь. Холодные капли забили по коже редким, неровным ритмом. Он ждал, пока соберётся хоть немного, чтобы смочить пересохшие губы.

И в этот момент его левая рука, вытянутая вперёд для баланса, во тьме наткнулась не на камень.

Она наткнулась на что-то теплое, мягкое, одетое в мокрую ткань. На плечо.

Он дёрнулся назад, как от удара током. Из темноты раздался сдавленный вскрик, короткий и резкий. Там кто-то отпрянул, споткнулся, рухнул в воду с тяжёлым плеском.

Арион замер, прижавшись к стене. Сердце бешено колотилось. Он слышал, как тот, другой, откашливается, хрипит, пытается подняться. Звуки были совсем рядом. Глупый, животный страх кричал внутри: Чужой! Опасность! Но более холодная, выживающая часть мозга парила: Один. В темноте. В ловушке. Ты уже на дне. Ниже некуда.

Он сделал шаг вперёд, туда, откуда доносились звуки. Его нога нащупала в воде чью-то конечность. Тот дёрнулся.

– Не… – попытался сказать Арион, но голос сорвался.

Он опустился на корточки, протянул руку вслепую. Наткнулся на складку куртки, мокрый свитер. Потом – на руку. Та отпрянула. Он не убрал свою. Просто оставил её висеть в темноте, в сантиметре от другого. Жест. Не знак мира. Знак того, что он здесь. И что он не нападет. Пока.

Дыхание незнакомца постепенно успокоилось. Долгие секунды они просто сидели так в ледяной воде, в кромешной тьме, разделённые сантиметром пустоты, наполненной страхом и недоверием.

И тогда Арион услышал другой звук. Чёткий, звонкий, не похожий на капли. Тук. Ту-тук. Прямо перед ним. Он потянулся рукой на звук, и его пальцы коснулись чего-то металлического, холодного, частично погружённого в ил. Он обхватил предмет. Небольшая жестяная фляга, помятая, но целая. Старая, судя по всему.

Он потряс её. Внутри булькнуло. Совсем немного.

Инстинкт был прост: отпить, спрятать, выживать в одиночку. Он уже поднёс её ко рту, но остановился. Во тьме перед ним сидел тот, кто дышал. Кто мог умереть от жажды так же, как и он. Кто был частью уравнения, которое теперь надо было решать.

Он протянул руку с флягой вперёд, в темноту, туда, где, как он чувствовал, было лицо другого. Не говоря ни слова. Предложение. Или тест.

Молчание длилось вечность. Потом он почувствовал, как чьи-то холодные, дрожащие пальцы коснулись его руки, осторожно обхватили флягу. Послышался звук откручиваемой крышки, затем – один тихий, сдержанный глоток. Два. Пауза. Потом фляга была так же молча возвращена в его руку. В ней почти ничего не осталось. Он допил последние капли. Воду, смешанную со вкусом ржавчины и страха.

Пустая фляга была теперь общим ресурсом. Общей проблемой.

Арион снова поднёс свою ладонь к той струйке на стене. Капли были редкими. Чтобы наполнить флягу, потребуются часы. Возможно, сутки. Он не мог стоять здесь всё время.

Не произнося ни слова, он взял руку незнакомца – та снова дёрнулась, но потом замерла – и приложил её ладонью к тому же месту под сочащейся водой. Потом убрал свою.

Он ждал. Секунду. Две.

Потом он услышал, как с другой стороны струйки, в сантиметре от ладони незнакомца, раздался новый, чуть более гулкий звук падающей капли. Он протянул свою руку, подставил ладонь туда. Холодная капля упала точно в центр.

Так, в полной темноте, они стояли у стены: двое незнакомцев, приставших к одному скудному источнику, подставляя ладони под редкие, драгоценные капли. Они не смотрели друг на друга. Они даже не знали лиц. Они просто совершали одно и то же действие, их тела образовывали хрупкую, немую цепь выживания. Их сотрудничество было не выбором, а необходимостью. Единственной математикой дна.

Арион поймал первую каплю в свою ладонь, перелил её в флягу, которую держал у живота. Звук одной капли, ударившей о жесть, прозвучал невероятно громко.

И только тогда, будто в ответ на этот звук, сверху, сквозь немыслимую толщу камня, пробился первый луч утреннего света. Он был слабым, серым, косым. Но его было достаточно, чтобы Арион впервые увидел.

Увидел круглую, замкнутую стену из тёмного, мокрого камня, уходящую ввысь в сужающуюся темноту.

Увидел своё тело, покрытое грязью и синяками.

И увидел в двух шагах от себя другого человека. Тот сидел, прислонившись к стене, его лицо было бледным и застывшим в маске того же немого шока. Его глаза, широко раскрытые, смотрели не на Ариона. Они смотрели на луч света, падающий сверху, и в них не было надежды. Был только холодный, бездонный ужас от понимания того, как высоко до этого света. И как глубоко они упали.

Они встретились взглядами. Всего на мгновение. Никто не кивнул. Не улыбнулся. Не представился.

Просто два человека на дне колодца. С пустой флягой между ними. И с бесконечностью камня над головой.

Свет и камень.

Свет продержался недолго. Может, пятнадцать минут. Прямой, пыльный столб, в котором кружились мириады мельчайших частиц. Арион не сводил с него глаз. Он встал по центру колодца, запрокинул голову до боли в шее и просто смотрел. Смотрел на тот далёкий, блеклый кружок серого неба. Его мозг, отбросив панику, начал холодную, автоматическую работу.

Высота. По углу падения луча и размеру освещённого круга на дне он прикинул: не менее тридцати метров. Может, больше. Стены чуть сужались кверху, как в бутылке. Поверхность. Камень был старый, неровный. В свете проступали трещины, выступы, карманы, где за века нарос мох. Не гладкая шахта, а грубая, испещрённая текстурой скала. Зацепки. Его глаза, как сканер, выискивали и запоминали каждую аномалию на тёмной поверхности: там, на высоте четырех метров – горизонтальная щель, куда можно было бы засунуть палец. Выше, метров на семь – выступ, похожий на гриб. Ещё выше – целый ряд мелких углублений, как незаконченные ступени.

Он начал действовать, не отводя взгляда. Сбросил мокрую куртку, ощупал свой правый бок. Ребра болели, но не пронзительно. Выдержат. Он подошёл к самой освещённой стене, примерился. Первая цель – та щель на четырех метрах. Он присел, ощутил под ногами вязкий, но плотный ил. Оттолкнулся.

Первые полтора метра дались относительно легко. Ноги находили упор в мелких трещинах, пальцы впивались в шероховатый камень. Боль в боку напомнила о себе тупым давлением, но адреналин глушил её. Он добрался до щели. Это была не трещина, а скорее отслоение – узкая, но глубокая. Он засунул в неё кончики четырех пальцев правой руки, до боли упёрся. Повис, оторвав ноги от стены. Камень выдержал.

В этот момент луч света дрогнул, ослаб. Арион снизу вверх видел, как солнце где-то на поверхности уходит за облако. Тень поползла вниз по стене, поглощая его зацепки одну за другой. Паника, острая и кислая, ударила в горло. Он задергался, левой ногой нащупывая хоть какой-то выступ. Нашёл крошечный каменный зубчик. Перенёс на него часть веса. Его взгляд метнулся вниз, чтобы оценить расстояние до дна.

И он увидел Лисандера.

Тот не смотрел наверх. Он даже не смотрел на свет. Он сидел в полуметре от стены, в уже сгущающейся тени, и внимательно разглядывал камень перед своим лицом. Не тот, что высоко на стене, а тот, что был в уровне его глаз. Он трогал пальцами зелёно-черный мох, влажный и холодный. Затем скреб ногтем по поверхности, счищая тонкий слой налета, обнажая другую породу под ним – более светлую, зернистую. Он поднёс палец к лицу, как будто нюхал камень. Потом его рука потянулась к луже у его ног, он зачерпнул немного воды в ладонь и медленно вылил её на небольшой участок стены. Смотрел, как вода стекает, какие пути выбирает, как впитывается в одни места и скатывается с других.

Для Ариона это было безумием. Идиотизмом. Пока есть свет – нужно смотреть наверх, планировать, пытаться! А этот… этот изучал тюрьму. Как будто собирался в ней жить.

Свет угас окончательно. Колодец поглотила знакомая, густая темнота. Арион, ослеплённый, сорвался. Не сильно – всего на полметра, – но грубо приземлился на ноги, и боль в боку вспыхнула ярким звездопадом. Он прислонился к стене, дыша ртом, слушая, как его сердце колотится о ребра.

Из темноты донёсся звук. Не голос. Звук движения. Шорох, затем тихий, металлический чпуньк – как будто что-то погружают в воду. Потом скребущий звук по камню.

Он скоблил стену. Чем? Обломком? Ракушкой?Арион замер. Что он делает? Через мгновение он понял. Звук был ритмичным. Скреб-скреб. Пауза. Чпуньк (зачерпнул воду). Скреб-скреб.

– Что ты делаешь? – его голос прозвучал хрипло и громко, разорвав тишину.Арион не выдержал.

– Я определяю состав породы. Здесь известняк. Под ним – более плотный сланец. Они по-разному впитывают воду и по-разному разрушаются.Звуки прекратились. В темноте воцарилась такая плотная пауза, что Ариону показалось, он ослеп и оглох одновременно. Потом, спокойно, без тени эмоций, донёсся ответ:

– Видел, – голос из темноты был всё так же ровен. – Он покрыт лишайником. Он скользкий. И под ним висит сосулька из известковых отложений. Она хрупкая. Если схватиться за выступ, можно её обломить. Она упадёт тебе на голову.Арион не нашёл, что сказать. Его мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Какая разница, из чего сложена тюрьма? Нужно знать, как из неё выбраться! – Ты видел выступ? На семи метрах? – выпалил он вместо ответа.

– Лучше знать, где слабое место, чем тянуться к иллюзии опоры, – тихо добавил голос, словно отвечая на его немой вопрос.Арион замер с открытым ртом. Он… он это тоже рассмотрел? За те пятнадцать минут света? Вместо того чтобы искать путь, он искал опасности?

И снова раздался скребущий звук. Скреб-скреб. Методично. Немилосердно спокойно.

Арион отшатнулся от стены, будто её поверхность внезапно стала раскалённой. Его план, его зацепки, его молниеносная оценка – всё это в одно мгновение превратилось в детский, наивный рисунок. Этот человек за те же минуты изучил стену на предмет не возможности подъёма, а её устройства. Её природы. Её скрытых угроз.

Они стояли в темноте, разделённые всего парой метров, но пропасть между ними была глубже и чернее, чем сам колодец. Один уже видел путь наверх, пусть и призрачный. Другой видел только стену. И выбирал познать её, прежде чем делать следующий шаг. Любой шаг.

Арион сжал кулаки. Боль в боку пульсировала в такт его ярости. Не на этого тихого сумасшедшего. На себя. На свою слепоту. Он снова запрокинул голову, хотя сверху не было ничего, кроме непроглядного мрака. Но он всё равно смотрел. Туда, где должен быть выход.

Как будто кто-то начал высекать своё имя на надгробии мира, который только что умер.А снизу, у его ног, продолжался тихий, размеренный звук. Скреб-скреб. Скреб-скреб.

Имена.

Темнота стала постоянной. Не просто отсутствием света, а субстанцией – густой, вязкой, проникающей в лёгкие и в мозг. Время в ней потеряло смысл. Оно измерялось теперь только двумя маркерами: редкими, драгоценными фазами серого света сверху и необходимостью стоять у струйки, подставляя ладони под капли.

Арион дежурил у воды. Фляга, наполовину заполненная за неизвестное количество часов, стояла у его ног. Правило установилось молча, само собой: пока один собирает воду, другой отдыхает, пытается согреться или… занимается своей ерундой. Звуки скребения по камню из темноты прекратились. Теперь оттуда доносилось ровное, почти неслышное дыхание. Лисандер спал. Или просто лежал с открытыми глазами, смотря в никуда.

Арион не спал. Его разум, лишённый визуальных стимулов, работал на высоких оборотах, прокручивая один и тот же цикл: карта стены в памяти, оценка зацепок, мысленная тренировка подъёма, крах плана при воспоминании о «хрупкой сосульке» и скользком лишайнике. Каждый раз цикл завершался тупиком. И яростью. Яростью на эту темноту, на эти стены, на свою беспомощность. И на того, тихого, кто своим спокойствием лишь подчёркивал эту беспомощность.

Капля упала в ладонь, перелилась через край. Он не успел подставить флягу. Проклятие сорвалось с губ шёпотом.

– Ты пропустил одну, – прозвучал его голос. Без упрёка. Констатация.Из темноты послышалось движение. Тихое, осторожное. Лисандер сел.

– Легко считать, когда просто лежишь, – бросил он в темноту, не скрывая раздражения.Арион сжал пустую ладонь в кулак.

– Воду. Камни. Тебя.Пауза. – Я не сплю. Я слушаю. – Слушаешь? Что тут можно слушать? Капли?

– Зачем? – спросил он, уже не выдерживая.«Тебя». Это слово повисло в сыром воздухе, неприятное и интимное. Арион почувствовал, как по спине пробежал холодок, не от сырости.

– Чтобы понять ритм, – ответил Лисандер. Его голос приблизился. Он двигался почти бесшумно, но Арион почувствовал его присутствие в метре от себя. – Капли падают с разным интервалом. Значит, источник не один. Значит, где-то выше есть другие трещины, другие резервуары. Камень скрипит по-разному, когда на него наступают или когда по нему стекает вода. Это говорит о напряжении в породе. А ты… ты дышишь так, как будто бежишь. Хотя стоишь на месте.

– Я планирую, – жёстко сказал он. – Пока ты слушаешь скрипы, я ищу способ отсюда убраться.Арион замер. Его анализировали. Как стену. Как породу.

– Убраться, – повторил Лисандер, и в его голосе впервые прозвучал оттенок чего-то, похожего на любопытство. – Куда?

– Наверх! На свет! На волю, чёрт возьми! – Арион не сдержал громкости. Его голос ударился о стены и упал вниз, глухим эхом.Глупый вопрос. Очевидный вопрос. И от этого – самый бесящий.

– На волю, – снова повторил Лисандер, теперь уже задумчиво. – Это там, за камнем? Или ты уже нёс её с собой, когда падал?

– Кто ты такой? – выдохнул он вместо ответа, и в его голосе была уже не злость, а усталое недоумение.Арион открыл рот, чтобы крикнуть, но звук застрял. Это был не вопрос. Это было… лезвие. Острое и холодное.

– Лисандер, – наконец прозвучало из темноты. Просто. Без титулов, без истории.Пауза стала ещё гуще.

– Арион, – буркнул он, ощущая странную неловкость от этого обмена в кромешной тьме, будто они разделись, а не назвались.Арион ждал. Потом понял, что это был не только ответ, но и вопрос.

– Арион, – произнёс Лисандер, пробуя имя. – Значит, твой план – штурмовать стену. При первой возможности света.

– Можно делать многое, – тихо возразил Лисандер. – Можно изучать. Можно ждать. Можно принять.– Это не план. Это единственное, что можно делать.

– Принять? Принять это? – Арион махнул рукой в темноту, хотя тот не мог этого видеть. – Сидеть в этой чёрной яме и… ждать, пока сгниёшь?

– Яма уже здесь. Гниение – лишь один из процессов. Можно изучать процессы, – сказал Лисандер. В его голосе не было вызова. Была ужасающая, нечеловеческая ясность. – Твой путь – отрицание ямы. Мой – её исследование. Мы оба правы. И оба – нет.

– Мой путь ведет наверх, – сказал Арион, отчеканивая каждое слово. – Твой – в никуда.Арион почувствовал, как его ярость сменяется леденящим оцепенением. Этот человек не просто смирился. Он… договорился с реальностью. Нашёл в ней предмет для научного интереса.

– Возможно, – согласился Лисандер. И добавил, уже почти шёпотом: – Но чтобы подняться, нужно знать, от чего отталкиваешься. Ты отталкиваешься от пустоты. От злости. От страха. Это ненадёжная опора. Я предпочитаю отталкиваться от камня. Даже если он ведёт вглубь.

Разговор исчерпал себя. Они сказали всё, что нужно было сказать, ещё до того, как назвали имена. Арион – действие, штурм, отрицание тюрьмы. Лисандер – познание, принятие, изучение тюрьмы. Два непримиримых взгляда на один и тот же кусок ада.

Сверху, сквозь толщу земли, донёсся приглушённый, искажённый звук. Возможно, крик птицы. Возможно, скрип ветра. На секундочку. И снова тишина.

Арион поднял голову, впиваясь взглядом в темноту, туда, откуда пришёл звук. Из мира. Из свободы.

Лисандер, судя по шороху, снова лёг на камень. Приняв его. Как данность. Как единственную реальность.

Их первая беседа закончилась. Она не объединила их. Она провела между ними чёткую, невидимую в темноте черту. И теперь они стояли по разные её стороны. Один – лицом к стене, которую он решил покорить. Другой – лицом к стене, которую он решил понять.

Первая попытка.

Свет пришёл внезапно. Не медленный рассвет, а резкий, колючий луч, пробившийся сквозь разрыв в облаках где-то наверху. Он ударил в противоположную стену, осветив её в подробностях, о которых Арион мог только догадываться в сером полумраке предыдущих «дней».

Это был его шанс. Единственный, настоящий.

Он уже стоял под выбранным участком – там, где трещина в четыре метра казалась самой глубокой, а выше виднелся тот самый выступ, «гриб». Он сбросил оставшуюся мокрую одежду до пояса, обнажив торс, покрытый гусиной кожей от холода и адреналина. Руки он обтер илом, пытаясь придать ладоням хоть какую-то сухость.

– Лисандер, – бросил он, не оглядываясь. – Подойди. Будешь опорой.

Из темноты у стены с водой не последовало ни ответа, ни звука шагов. Арион обернулся. Лисандер стоял, прислонившись к камню, и смотрел не на подготовку Ариона, а на сам луч света. На то, как он дрожит от колебания воздуха наверху, как освещает мельчайшие частицы пыли в своей колонне.

– Ты слышал? – рявкнул Арион, его терпение лопнуло. – Мне нужна опора!

– Ты уверен в выборе места? – спросил он тихо. – Здесь самый большой поток влаги со стены. Камень здесь будет самым скользким.Лисандер медленно перевел на него взгляд. Его лицо в косом свете казалось высеченным из того же бледного известняка.