ОРДЕН

– Какие у нас милые знакомые! – сказал алый рот и родил на обеих щеках крохотные ямочки смеха. – Надеюсь, эти господа хорошо себя вели, моя дорогая?

С этими словами незнакомка села рядом с Ольгой и деловито положила зонтик на край стола. Ольга уже собиралась ответить, что да, конечно, но тут заметила, что женщина словно забыла о ней, повернувшись в профиль и улыбаясь из-под вуальки не то слегка смущенному Реджинальду, не то сигаре его невозмутимого дяди. Оба к тому времени снова сидели и с готовностью внимали необычной гостье.

– Вы напрасно так скоро покинули меня, – продолжала та, стягивая с левой руки перчатку и аккуратно складывая ее поверх зонтика. – Меркулов оказался не из говорливых и скоро мне наскучил настолько, что я дала ему карточку и предложила не теряя времени отправляться по известному адресу.

– Думаете, он остался доволен? – прищурился Вагнер.

– Мерзкий тип, – невпопад ответила женщина и потянула за пальцы второй перчатки.

Руки у нее были нежные, но Ольга почувствовала в рельефно выступающих косточках и голубоватых венах немалую силу, осознание которой показалось ей почему-то приятным.

– Мне хотелось бы что-нибудь выпить!

Пока Реджинальд окликал официанта и распоряжался относительно нового прибора, незнакомка завернула обеими руками вуаль на шляпку, и на Ольгу упал бархатистый взгляд огромных карих глаз в обрамлении длинных ресниц. Девочка молча удивилась внезапно произошедшей перед ней метаморфозе, поскольку красота маленького рта, отмеченная ею раньше, каким-то неуловимым образом отличалась от красоты обнаружившегося теперь прямого носика и живого очарования этого лишенного женственной робости взгляда, привыкшего, казалось, видеть вещи в их истинном свете и потому чуждого смущения.

– А вообще-то, господа, день сегодня выдался на редкость замечательный, – заметила новая собеседница, не отводя глаз от напряженного лица Ольги. – Я имею в виду эту никудышную петербургскую погоду, – словно спохватившись, пояснила она для девочки. – Вы сами отсюда будете, милочка?

– Да, – сказала Ольга, аккуратно складывая на опустевшей тарелке приборы.

– А я не могу жить в Петербурге. Тут слишком много воды, вы не находите? – Ольга пожала плечами, и женщина продолжала, вернее, перепрыгивала на новую тему: – Вот и на наших кавалеров здешний воздух действует расслабляюще. Нас даже не представили. Меня зовут Татьяна. Татьяна… хотя нет, отчество будет лишним. Авельева.

– Оля…

– Ольга Юрьевна Колмакова будет точнее, – добавил Реджинальд и отразил взгляд, брошенный на него возмущенной девочкой, нагловатой улыбкой.

– «Оля» мне тоже нравится больше, – сказала госпожа Авельева, подбадривая собеседницу. – Вам уже сделали предложение?

– Какое? – спохватилась Ольга, не без труда пытаясь вспомнить, о чем был разговор до появления этой диковинной женщины.

– Ну как же, – укоризненно вздохнул Вагнер. – Вы же согласились отправиться с нами на Васильевский остров и пробыть там по меньшей мере столько, чтобы не опоздать домой к возвращению родителей. Разве вы забыли?

– Я не соглашалась, – тихо сказала Ольга.

– И правильно сделали, – кивнула новая знакомая. – Там, куда вас зовут эти господа, не имеет смысла спешить. Теперь я вижу, что гораздо разумнее отложить продолжение нашей встречи до более благоприятного времени, когда вы сможете провести вне дома по меньшей мере целый день, а еще лучше – несколько дней кряду. – Удивленный взгляд Ольги был проигнорирован. – Мне жаль, дорогая, что так вышло, но ничего не поделаешь. А теперь ступайте домой и ни о чем не беспокойтесь. За ваш обед будет заплачено.

– Но я…

– Мы еще посидим здесь и побеседуем, если вы не против. Идите, Оля, идите. Реджинальд, вы не хотите сопроводить девочку до ее дома?

– Нет, нет, не нужно, я сама доберусь, здесь совсем рядом, спасибо…

Униженная сейчас еще больше, чем когда ей показывали ее обнаженный портрет, Ольга неловко выбралась из-за стола и быстро-быстро пошла к двери. Официант поклонился, когда она пробегала мимо. Швейцара с густыми бакенами не было видно.

Двери «Белой Лилии» громко захлопнулись за ней. Кто-то из пешеходов оглянулся. Не поднимая глаз, Ольга устремилась вниз по набережной, туда, где ее по-прежнему никто не ждал. Ворвавшись через несколько минут в полумрак прихожей, она повалилась боком на жесткое кресло и разрыдалась.

_____________

Квартиранты

Бытует расхожее мнение, будто время вылечивает душевные раны, которые вольно или невольно наносит нам жизнь. Между тем истина эта далеко не всегда отражает грустную действительность…

На протяжении нескольких жарких дней, последовавших за описанной выше встречей в «Белой Лилии», Ольга не находила себе места. И с каждым утром, начинавшимся, как обычно, с легкого туалета и завтрака в гостиной, волнение ее только нарастало. Вместо того, чтобы забыть о странном разговоре и столь резко взятом назад предложении, отнеся все это на счет какого-то нелепого недоразумения, она невольно изводила себя мыслью о неотвратимости развязки, которая всякий раз рисовалась ей все более ужасной.

Теперь она тщательно следила за тем, чтобы окна ее спальни были наглухо зашторены даже днем, отчего ей приходилось выслушивать возмущенные доводы маменьки, считавшей, что «человек должен получать достаточно свежего воздуха, тем более в такую жару, так что изволь их раздергивать». Однажды ей даже приснился сон, в котором она не увидела никого из своих ресторанных собеседников, но который произвел на нее исключительно гнетущее впечатление. Она оказалась бегущей по бескрайнему полю, а следом за ней гнались на низкорослых и отвратительно фыркающих лошадках узкоглазые монголы; они в конце концов ее окружили, так что она уже не могла двигаться ни вперед, ни назад, а только стоять в центре живого кольца и бессильно ждать, когда же оно сомкнется…

<В этом месте часть рукописи зачеркнута>

Начавшиеся вслед за жарой дожди тоже не принесли ощутимого облегчения. Вынужденная оставаться дома, Ольга тем острее чувствовала себя словно в заточении, и в мыслях ее то и дело вставали облаченные во все черное господа, настойчиво стучавшие в дверь…

– Иду, иду! – услышала она сквозь сон голос матери снизу и поняла, что дверной стук вовсе ей не показался.

Придя в себя, она поспешила к окну и выглянула на улицу.

Дождь не переставал.

Перегнувшись через подоконник, Ольга успела увидеть две тени, скользнувшие по ступеням крыльца внутрь дома. Бросив взгляд на невозмутимо тикающие ходики, она обнаружила, что вечер наступил и через два с небольшим часа будет полночь.

Отпрянув от окна, она перебежала к двери и прижалась ухом к замочной скважине. Сердце ее учащенно билось и, как ей казалось, мешало расслышать происходящее в передней.

Между тем голоса, доносившиеся оттуда, были достаточно громкими, чтобы без труда следить за завязавшимся разговором.

– Простите, что побеспокоили вас в столь неурочное время… – Говорил мужчина.

– Ничего, ничего. Да проходите же скорее, ваши зонтики все вымокли! – Маменька, вечная святая простота…

– Мы с мужем только на минутку. – Женский голос, как будто знакомый. – Проезжали мимо и решили заскочить. Еще раз простите, что так поздно…

– Сущие пустяки. Вероятно, вы по поводу комнаты?

Мужчина: – Совершенно верно…

Мать: – Юрочка, иди скорее сюда, тут по твоему объявлению люди. Проходите, проходите. Мы как раз уже ужинали. Не откажитесь чайку выпить?

Женщина: – Да вы, право, не беспокойтесь! Спасибо. У вас очень мило тут.

Мать: – Какой у вас хорошенький зонтик!

Ольга невольно представила себе этот зонтик с расхлестанными кисточками, и ей вмиг сделалось дурно.

Отец: – Здравствуйте, здравствуйте, не стойте в прихожей, здесь из всех щелей дует. Простите. Юрий Миронович, Колмаков…

Мужчина: – Очень приятно. Моя супруга, Татьяна Францевна. А я, стало быть, супруг ее, Андрей Николаевич Меркулов. Ну ладно, душа моя, раз приглашают, давай пройдем ненадолго… Так вы еще не сдали?

Отец: – Что вы, что вы! Вы у нас первые. Я почти уверен, что мы сговоримся. Проходите сразу в гостиную.

Голоса смолкли, и Ольга услышала поднимающиеся по лестнице шаги матери. Когда дверь спальни приоткрылась, она уже снова лежала в постели и делала вид, будто крепко спит. Не желая тревожить сна дочери, Ирина Александровна осторожно погасила в комнате свет и так же тихо вышла.

Между тем приход неожиданной пары как рукой стряхнул с Ольги всякую сонливость. Выждав, пока мать ни отойдет подальше, она перевернулась на спину и стала смотреть в мутную черноту потолка. Сказать, что ее мучил вопрос о том, как же ей теперь быть, значит не сказать ничего. Она была в состоянии того отчаяния, когда все тело до самых кончиков волос предательски нашептывает: «Тебе конец… Выхода нет и не будет…». Она ни на мгновение не думала о том, что могла произойти роковая ошибка, и на самом деле новые квартиранты являются таковыми в действительности и не подозревают о ее существовании. Она совершенно позабыла об объявлении, но ведь оно было, отец сам показывал его накануне вечером, а следовательно и откликнуться на него мог кто угодно. Но только почему же первыми откликнулась ее странная знакомая из «Белой Лилии». Ольга точно помнила, как та обмолвилась в ее присутствии фразой относительно некоего Меркулова, которого называла «мерзким типом». Нет, это не могло быть случайностью. Они тут ради нее. Но зачем? Чего им от нее нужно? В висках напряженно пульсировало одно-единственное слово: «шантаж». Бедный отец… Бедные родители… Она должна как-то им помочь. Но как? Ей еще не приходилось решать таких сложных проблем. Самым страшным за семнадцать лет ее жизни были периоды простуд и мелких недомоганий да смерть под колесами брички щенка Тосика, но об этом она помнила очень смутно, скорее, по рассказам брата, потому что самой ей было в ту пору года три.

Прошло никак не меньше получаса, когда она снова услышала приглушенные голоса и поняла, что гости уходят. Отец что-то оживленно говорил. Вероятно, сделка была завершена без лишних проволочек.

Только сейчас Ольга заметила, что дождь прекратился. Она выглянула в окно и подождала некоторое время. В полоске света, упавшей на черные лужи, вытянулись тени, мамин голос сказал «покойной ночи», полоска сузилась и исчезла, и Ольга увидела мужчину и женщину в шляпке, чинно отходивших с крыльца под тусклый свет фонаря. Она заметила, как женщина машет кому-то зонтиком, потом услышала шум мотора, и через мгновение оба сели в подкатившее из темноты авто. Ольга не могла различить фигуры шофера, но была почти уверена в том, что он блондин…

Наутро родители не без гордости сообщили ей, что пустовавшая до сих пор комната наконец-то сдана и завтра в нее должны переселиться очаровательные люди, чета Меркуловых, приехавших в северную столицу из Гатчины. Ольга что-то невпопад ответила, лишь бы не смущать окружающих своим волнением, позавтракала без аппетита и, сославшись на легкое недомогание, вернулась к себе в комнату. Навестившей ее матери она с серьезным видом сообщила, что у нее начался ежемесячный недуг, и та, покачав головой и улыбнувшись, оставила ее одну.

Вскоре Ольга и в самом деле почувствовала себя неважно, стала закашливаться, а к вечеру и вообще слегла. Ее знобило. Родители поспешили послать за доктором, но тот долго не ехал, а когда наконец пожаловал, стряхивая с зонта ручейки принесенного у улицы вновь зарядившего дождя, девочка уже крепко спала и было решено повременить с осмотром. Сославшись на неотложные вызовы, доктор заверил, что сон – лучшее лекарство, что все будет хорошо, а если нет, то он снова готов пожаловать к ним наутро. Стоило ему уйти, как Ольга тяжело проснулась, вся в поту и с горящим лбом, стала комкать одеяло и громко бредить, упоминая какие-то тюльпаны и Посейдона. Несколько раз с ее запекшихся губ слетела фамилия «Вагнер». Вскоре жар спал, и ее снова сморил глубокий сон, заставивший родителей отказаться от попытки вновь отправить заспанную прислугу на поиски мокрого доктора.

Когда Ольга с трудом открыла глаза, она увидела склоненное над ней лицо незнакомого мужчины, перечеркнутое черными усиками, а далеко за его плечом – лицо женщины с нарочито-алым ртом. Непослушные веки сами собой закрылись, и она услышала голос матери:

– Какое счастье, Татьяна Францевна, что ваш замечательный супруг оказался терапевтом! Мы уж прямо и не знали, куда кидаться. Слава Богу, все, кажется, обошлось. Андрей Николаевич, что с ней?

– Не стоит так волноваться, Ирина Александровна. Кризис миновал, и ваша дочка вне опасности. Пульс хороший. – Ольга почувствовала, что ее запястье сжимает чужая холодная рука. – Ей нужно дать поспать, а потом еще дня три не позволять вставать с постели. Когда ей будет получше, я ее послушаю, но уже сейчас я могу заключить, что никакого воспаления легких, к счастью, нет. Полагаю, всему виной резкая перемена погоды. Ну все, теперь давайте оставим ее подремать. Кстати, мы еще не обсудили некоторые нюансы нашего вселения…

В следующий раз Ольга проснулась оттого, что на глаза ей падал колеблющийся свет от свечи.

Кто-то сидел на краю ее постели.

– Мама… – позвала она, в первый момент даже не узнав своего голоса, таким слабым он ей показался.

– Мама спит, – ответил мужчина, отодвигая свечу в сторону и шевеля паучьими усиками. – А ты болеешь, и тебе необходим осмотр. Давай-ка я помогу тебе сесть.

Девочка почувствовала, что у нее нет сил сопротивляться.

Безропотной куклой она позволила приподнять себя за плечи и прислонить спиной к горячим подушкам. Ей подняли руки, наклонили вперед, выдернули из-под нее подол и одним движением стащили через голову длинную ночную рубашку.

Сначала она даже не осознала, что оказалась в пляшущем круге свечи совсем голой. Только когда теплое одеяло соскользнуло с ног и прохладный воздух комнаты приятной волной устремился от колен вверх, она обнаружила, что широкая ладонь мужчины неторопливо мнет и гладит ее беззащитный живот.

– Здесь не больно? – спросили усики, и Ольга почувствовала легкое надавливание на твердый холмик, поросший мягкими, но уже густыми волосками. – Не больно?

– Нет, – тихо ответила она, вместо того, чтобы закричать.

– И никогда не болело?

– Нет…

– Ты кому-нибудь уже позволяла дотрагиваться до этого места?

– Нет…

– А теперь тебе нравится?

– Да…

– Не нужно так напрягаться. Расслабься. Если не хочешь, я не отниму руку. Закрой глаза. Продолжать?

– Да…

– А сама ты себя раньше трогала?

– …

– Трогала?

– Да…

Она внезапно поймала себя на мысли, что спит и все происходящее ей только снится. Такие сны она видела и прежде, правда, они никогда не были настолько отчетливыми. Но ведь она заболела. У нее жар, поднялась температура. Горячка сделала сон реальнее жизни. Это так замечательно!

– Тебе уже лучше?

– Да.

– У тебя влажные ноги. Раздвинь их пошире, чтобы дать доступ воздуху. Не своди колени, расслабься. Я уже все видел, так что можешь не стесняться. Ведь ты не стесняешься меня?

– Да…

– Стесняешься?!

– Да…

Губы под усиками улыбнулись. Пальцы оставили в покое волоски, и ладонь поползла через живот наверх, к поднявшимся вслед за вытянутыми над головой руками грудкам. Накрыла сначала левую. Средний и указательный пальцы легонько сдавили сосок. Ольга глубоко вздохнула.

– А здесь не болит?

– Нет.

Она чувствовала, как сосок после сдавливания предательски напрягся. Устремила взор в потолок, решив не реагировать и не обращать внимания.

Ладонь легла на правую грудь, перевернулась и потерлась о сосок шершавой тыльной стороной. Потом оставила и его в покое и устремилась к открытой впадине подмышки.

– Ты никогда их не бреешь? – спросил мужчина, слегка оттягивая крохотный пучок темных волос.

– Нет…

– У красивых женщин вроде тебя волосы должны быть только на голове и под животом.

Ее назвали «красивой женщиной»! Не «хорошенькой девочкой», как говорили бабушки, не «красавкой», как, шутя, говаривал отец, а «красивой женщиной». Как жаль, что это всего лишь сон…

– Я сбрею, – сказала она, поеживаясь.

– Не торопись, всему свое время, ты еще все успеешь. А пока ляг на живот. И вытянись.

Она послушно перевернулась и уткнулась подбородком во влажную подушку, просунув под нее руки. Теперь ее гладили по ягодицам, пошлепывали и приговаривали:

– Тут у тебя все в порядке. Ничего лишнего. Хорошая попка. Такая шелковистая кожа. Жаль будет, если ты станешь плохо себя вести…

Она не поняла, что имеется в виду, но поскольку это был всего лишь сон, промолчала и, зная, что сейчас ее никто не видит, улыбнулась в подушку. Ей было очень приятно.

– Завтра ты поправишься, – пообещал, уходя, мужчина. – И если тебе понравилось то, что я помог тебе испытать сегодня, не стесняйся, подойди ко мне, и мы кое-что придумаем. Такие девушки, как ты, не должны прозябать в родительском доме. Тебе уготована совершенно другая судьба. Но для этого нужна смелость. У тебя хватит смелости?

Ольга натянула одеяло до самого подбородка, хитро посмотрела на остановившегося в ожидании ее ответа странного доктора и сладко зевнула. Ей хотелось спать, а призраки что, это всего лишь призраки…

– Хватит? – снова услышала она, проваливаясь в сон.

– Да…

Утром она проснулась от неприятного ощущения: подушка под щекой была мокрая. Откинув одеяло, взглянула на плоский живот и вульгарно раскинутые худые ноги. Простыня была смята, и часть ночи она проспала на влажных складках и голом матрасе. Видимо, в этом и была причина ее странного сна. Зато теперь она чувствовала себя значительно лучше. И даже хотела есть.

Ольга наспех умылась, причесалась, осталась недовольна понурым и изможденным отражением в зеркале и спустилась в гостиную. Никого там не застав, она только сейчас обнаружила, что часы на стене показывают половину восьмого утра. День был воскресный, и Колмаковы спали.

Ей невольно захотелось пройти на ту половину дома, где сдавалась комната, и посмотреть, что там происходит. Она знала, что это неприлично, но тем сильнее было внезапно возникшее желание подслушивать и подглядывать.

Отказаться от этой экстравагантной идеи ей помогло появление матери. Увидев дочь, Ирина Александровна всплеснула руками. Не слушая ее радостно встревоженных причитаний, Ольга все же не преминула заметить, что хвалы матери обращены к «благодетелю Андрею Николаевичу» и его «чудодейственному эликсиру», который тот, оказывается, самолично приготовил для нее накануне. Ольга подумала, что ночной бред, вероятно, явился частью процесса исцеления, но, разумеется, промолчала. Она решила выжидать и наблюдать.

Время до полудня она провела все в той же гостиной, читая и поглядывая за окно, где буйствовало яркое солнце и куда родители наотрез отказались ее пускать.

Никто из квартирантов так и не появился.

Ольге было не то чтобы скучно, а как-то тоскливо. Переворачивая страницу за страницей, она замечала, что не помнит содержание предыдущей, ибо обращена внутренним оком к содержанию странного сна и не может оторваться от его притягательной новизны. Часы пробили час. Скоро должен был вернуться со службы отец. Мать уже дважды позвала ее обедать, но есть Ольге почему-то не хотелось.

В дверь постучали.

– Это Юрочка, – крикнула из столовой Ирина Александровна. – Оленька, сходи, открой.

Уложив никчемную книгу на тумбочку, Ольга со скучающим вздохом поднялась с дивана, поплотнее запахнула полы теплого халатика, поправила челку и вышла в переднюю.

Стук повторился. Не переспрашивая, Ольга повозилась с ключом и открыла дверь.

На пороге стояла девочка лет пятнадцати.

Ольга с удивлением окинула взглядом невысокую ладную фигурку в легком, облегающем платье вишневого цвета, слегка задержалась на некрасивом, но выразительном за счет больших карих глаз и пухлых губ лице, с завистью отметила пышность рыжих прядей, плавно спадавших на плоский, чуть ли не детский корсаж, и только теперь спросила:

– Вы к кому будете?

Юная незнакомка смело вернула ей такой же оценивающий взгляд и, прежде чем ответить, чванливо скривила губки.

– Меркуловы здесь живут?

– Мама, тут к квартирантам пришли! – крикнула Ольга, неохотно отступая от двери.

В передней появилась Ирина Александровна, возбужденно вытирающая полотенцем мокрые руки. Казалось, она совсем не удивлена столь внезапному вторжению.

– Проходите, проходите, милочка! Так вы к Татьяне Францевне?

Девочка вошла, спокойно вытерла ноги о новый половичок, показав при этом кончики красных туфелек, и с улыбкой ответила, косясь на Ольгу:

– Я ее племянница. Разве тетя Таня ничего вам не говорила?

Ирина Александровна сразу же смутилась, зачем-то пожала девочке руку, сказала, что очень рада и поинтересовалась, как ее зовут.

– Софи.

– Софья?

– Нет, Софи.

– Очень мило, очень мило… Что же вы стоите? Тети я вашей с утра не видела, вероятно, она еще почивает, мы сейчас это выясним, не стесняйтесь, проходите в гостиную, мы тут как раз обедать садиться собирались, располагайтесь, Ольга, проводи гостью…

Когда Ольга, заперев входную дверь, вернулась в гостиную, она застала незнакомку уже удобно расположившейся на диване и с интересом листающей ее книжку.

– Это вы по-французски читаете? – спросила та, и в голосе ее впервые почувствовалась некоторая робость.

– Читаю, – призналась не без гордости Ольга и села рядом. – Меня зовут Ольга.

– Я знаю. Мне тетя про вас уже говорила. Простудились?

Ольга утвердительно кашлянула, удивленная столь внезапной осведомленности собеседницы.

– Татьяна Францевна одевается и сейчас будет, – заглянула в комнату мать и снова скрылась на кухне. Приготовление обедов она никогда не доверяла прислуге и всегда готовила сама.

Софи захлопнула книжку и протянула ее Ольге. Ольга отрицательно мотнула головой, и девочка, пожав плечами, отложила книгу на тумбочку. Осмотревшись, она поморщилась, проворно сбросила туфельки и села на диване с ногами, обняв обеими руками острые коленки. Ольга невольно обратила внимание, как задрался при этом вишневый подол платья, нескромно приоткрыв краешек розовых панталон.

– Мне тут у вас нравится, – мечтательно сказала Софи. – А ты одна с родителями живешь?

– Иногда брат старший приезжает. А разве тебе тетя не рассказывала? – добавила Ольга с нескрываемым вызовом и так же легко переходя на ты.

– Нет, не рассказывала. Она вообще мало мне о чем рассказывает. Только о том, что может мне понравиться. А тебя я другой представляла.

– Это какой же? – Ольга не могла не почувствовать, что поддается некой непонятной игре, ведущей в которой была эта нагловатая, Бог весть чему улыбающаяся девочка.

На этом месте их разговор прервала сама Татьяна Францевна, вплывшая в комнату в ароматах розы и летучих складках шелкового пеньюара.

– Софи, дорогая, с приездом!

Она наклонилась к гостье, и та, не меняя позы и не отпуская колен, только нехотя подняла ей навстречу лицо и поцеловала прямо в губы. Потрясенная до глубины души этим невинным проявлением родственных чувств Ольга отвернулась.

– Я вижу, вы уже познакомились, – продолжала Татьяна Францевна, усаживаясь между девочками и кладя одну ладонь на колено племянницы, а другую – на ногу поежившейся Ольги. – Вот и чудно! Ирочка, – обратилась она к Ольгиной матери, возникшей на пороге с предложением перейти в столовую, – вы ведь не будете возражать, если Софи погостит у меня несколько дней.

– Нет, конечно. Только как же вы с Андреем Николаевичем…

– О, не беспокойтесь. Андрей под утро уехал, вернулся срочно в Гатчину, у него там отец занемог, так что Софи нисколько нас не стеснит. Лишь бы вам было сподручно.

– Безусловно, безусловно… Обедать?

– Что вы! Я только встала, Софи, наверное, уже тоже завтракала (девочка хмуро кивнула), так что обедайте, пожалуйста без нас, мы тут поворкуем и мешать вам не будем. Спасибо.

Появление Колмакова-старшего рассеяло возникшую было неловкость. Поздоровавшись с женщинами, он сразу же направился в столовую, куда за ним не замедлила последовать и Ольга, сопровождаемая матерью.

За столом Ольга нашла отца немногословным и сверх обычного погруженным в раздумья. По-своему истолковав молчание мужа, Ирина Александровна попыталась тихо урезонить его, посочувствовала Андрею Николаевичу и сказала, что Софи ей очень даже понравилась.

– Да, да, мне тоже, – невпопад отозвался Андрей Юрьевич, посмотрел на Ольгу и улыбнулся. – Не обращайте на меня внимания. У меня неприятности на службе…

Произошло что-то серьезное, поняла Ольга. Обычно отец никогда не упоминал о подобных вещах в ее присутствии. Тем более за обедом. Больше они не разговаривали, но после десерта, когда Ольга пошла к себе, мать осталась, и она слышала, как родители о чем-то оживленно спорят.