Прах и шёпот. Книга 1. Тебе нравится смотреть?

Советоваться. Слушать. Он умел подмечать мелкие трещины в системе, говорил коротко, но точно.

Эти встречи происходили поздно вечером, когда коридоры затихали. В комнате горел мягкий свет, стояли два бокала, вино. Он встречал её сдержанно, с неизменной галантностью. Вставал, когда она входила. Отодвигал кресло, прикрывал ей плечи пледом, если становилось прохладно. Никогда не позволял себе фамильярности – даже взгляд его был подчеркнуто сдержанным.

Разговоры – осторожные. Иногда обостренно вежливые. Иногда – почти дружеские. Но каждый вечер держал в себе что-то на грани. Грань, которую никто не переходил. До того вечера.

В тот вечер Вирена зашла в комнату и не нашла Тавингтона. Только звук воды в ванной. Она не ушла. Села на диван, положила перчатки на край стола и осталась ждать.

Когда дверь ванной приоткрылась, она невольно затаила дыхание.

Тавингтон вышел, не торопясь. На нём было лишь полотенце, плотно обернутое вокруг бедер. Его торс блестел от воды, по коже стекали капли. Волосы влажные, спина – рельефная, широкая.

Он выглядел иначе, чем обычно: лишённый всех слоев одежды, ритуалов, титулов. Мощный, живой, почти дразняще беззащитный.

И именно этот контраст сломал в ней что-то.

– Сними полотенце.

Он знал, что она возбуждена. Это было видно по её зрачкам, по дыханию.

Но когда она говорила, в голосе не было ни любопытства, ни желания, ни иронии.

Приказ. Как собаке.

– Сними, – повторила Вирена – я хочу увидеть, ради чего приложила столько дипломатии.

Он медленно разворачивал полотенце. Мышцы на его руках играли от напряжения, выдавая ярость, которую так старательно скрывало бесстрастное лицо.

Взгляд Вирены скользнул по его мощному торсу, упругим мышцам живота, втянутым от напряжения, а потом её глаза застигло то, что она не ожидала – уже стоячий член, чётко очерченный и близкий, почти у её лица. Сердце забилось быстрее, разум пытался вернуть контроль, но ее тело дрожало от неожиданности.

Сама напросилась.

Он резко шагнул вперёд, и его пальцы впились в её бёдра, грубо раздвигая их. Жест был почти нападением – без предупреждения, без приглашения.

Она замерла, глаза широко раскрыты, сердце билось так громко, что казалось, его услышит весь дворец. Он навис над ней, и она почувствовала исходящий от его тела жар, а его член, твёрдый и пульсирующий, почти касался её кожи, обещая и пугая своей близостью.

Дрожишь, Королева? Но не сдаёшься…

На мгновение Вирене показалось, что он войдёт в неё прямо так, без слов, без игры, просто – возьмёт. И она не была уверена, боится ли этого… или хочет.

А потом – шаги в коридоре.

Секунда – и он отпустил. Она поднялась быстро, почти бесшумно, и скрылась за панелью в стене, не оглянувшись.

…Этот миг остался с ними куда дольше, чем если бы всё закончилось проникновением – ведь остановка на пороге пробуждает чувства сильнее, чем их полное проявление.

Глава 11: Триста тридцать шесть часов

После того вечера Вирена больше не появлялась.

Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов.

Раньше я считал трупы, расстояния, залпы, теперь – часы её отсутствия.

И от этого счёта не было пользы – только тихая, тупая ломка под рёбрами, будто тело ждало сигнала, который не приходит.

Я привык владеть ситуацией. Привык, что другие ждут моего внимания, моего приказа, моей милости.

А теперь – ждал я.

И чем дольше тянулось ожидание, тем навязчивее становилась потребность. Не просто обладать ею. Заставить признать.

Словами. Действиями. Силой – неважно.

Чтобы она, наконец, сказала вслух, что между нами не просто политика и условности. Что она приходит не только за советами.

Я бы предпочёл боль.

С болью всё ясно: выдержал – победил.

А здесь – нет правил, нет меры, только эта жажда, которая выедает, как кислота. Я говорил себе: всё это – лишь следствие неопределённости.

Я в чужой стране, отрезан от связей. Она – единственный путь к власти, к защите, к рычагам.

Привязанность объяснима. Рациональна.

Обычный эффект изоляции. Обычная реакция на одиночество. Убедительные доводы. Неоспоримые. Я почти верил.

Но в глубине оставалась тёмная, хрупкая мысль, которую хотелось не замечать: Если она вернётся и заговорит, я не смогу остаться спокойным.

Покажу слишком многое. И она это увидит.

Глава 12: Пируэты запрета

Наступил долгожданный бал – священная ночь Самайна.

В этот вечер среди огней и улыбок, вершилось тайное правление: заключались союзы, обновлялись клятвы, решались судьбы родов.

Новое поле боя. Иные правила. Суть та же.

Величественный зал дворца был украшен так, что казалось сама природа объединилась с магией: в воздухе витал тонкий аромат редких цветов, стены играли оттенками осенней листвы и перламутровых соцветий, кристаллы мерцали, словно звёзды, подвешенные к ветвям огромных деревьев, свисающих с потолка. Вместо привычных свечей – светлячки и волшебные сферы, мягко освещавшие пространство.

Мода фей резко отличалась от английской строгости – здесь царили прозрачные, переливчатые ткани, изящные узоры из блестящих нитей, тонкие серебряные паутинки, вплетённые в волосы и ткани. Платья казались сотканными из света и ветра, меняясь с каждым движением, словно их носительницы были порождением самой стихии.

Вирена появилась в платье из перламутрового шелка, отливавшего всеми оттенками замёрзшего озера – от молочно-белого до пронзительно-голубого. Крошечные кристаллы на ткани светились, как настоящие снежинки. Платье открывало изящный изгиб плеч, а тонкая диадема из серебристых ветвей и лунных камней подчёркивала королевскую строгость.

Сильна. Красивa. И опасна.

Тавингтон, приглашённый на бал как важный дипломат и гость, чувствовал себя в этом обществе словно рыба в воде. Его манеры, отточенные в английских дворцах, здесь работали безупречно – галантность, грациозность, умение завораживать слушателей. В танце он парил с редкой легкостью – плавные, выразительные движения, как у тех, кто привык быть в центре внимания.

За две недели, что он не видел Вирену, многое улеглось – на первый взгляд. Бал давал возможность проверить это. Он хотел понять, что почувствует, когда снова окажется рядом. Сможет ли держать себя в руках. Или всё окажется по-прежнему – раздражение, притяжение и потеря контроля.

Тонкая грань.

Для Вирены бал был не отдыхом, а частью политической рутины. Общение с главами родов, представительницами Совета и влиятельными феями из разных кланов требовало сосредоточенности. Каждая фраза должна попасть в цель, каждый намёк – быть распознанным.

Но именно с этим возникла проблема.

Вирена видела, как Тавингтон неспешно обходил гостей, оставляя за собой шлейф восхищенных взглядов, слушал и смотрел – не на неё. Она старалась не следить за ним, но взгляд всё равно цеплялся. И в самый неподходящий момент она ловила себя на том, что пропустила суть реплики собеседницы, и ей приходилось лихорадочно вспоминать, о чём только что шла речь.

Хуже того – каждый его успех у придворных фей отзывался в ней странным, щемящим чувством. На миг её губы непроизвольно сложились в обиженную гримасу, точно у девочки, у которой отняли самую блестящую игрушку, и ей пришлось с силой выпрямить их, вернув на место бесстрастный облик королевы.

О, это того стоило. Видеть, как она пытается сохранить маску – лучшее развлечение за все время моего плена.

Неожиданно движение в толпе замерло, и перед её троном образовалась свободная полоса. Тавингтон шёл через зал, не обращая внимания на любопытные взгляды.

Он остановился в трёх шагах от трона, склонив голову в почтительном, но отнюдь не подобострастном поклоне. В зале мгновенно смолкли все разговоры. Даже музыка затихла, будто и инструменты затаили дыхание.

Он выпрямился, не отводя взгляда, и протянул руку. Движение было безупречно вежливым, почти церемониальным, но в этой выверенной плавности чувствовалось не подчинение – притязание. Чистейшей воды дерзость, граничащая с оскорблением, учитывая разницу в их положении.

В зале пронесся легкий шорох – шелест платьев, перешептывания, вздохи. Члены Совета по обе стороны от трона застыли, словно изваяния. В их взглядах читалось возмущение, предостережение, холодное любопытство.

Сердце Вирены совершило один тяжелый, громкий удар где-то в основании горла. Логика, долг, политическая целесообразность – всё кричало «нет».

Вот оно – её «нет», замирающее между дыханием и словом. Стоит приблизиться – и оно станет «да».

И Вирена, чувствуя, как сотни глаз впиваются в неё, поднялась с трона. Её движение было плавным, исполненным невозмутимого достоинства, будто так и было задумано. Мгновение, показавшееся бесконечным, она смотрела на его протянутую руку. Затем, нарушая все условности, она медленно, почти небрежно опустила свою ладонь в его. Их руки встретились, и по её жилам вместо крови побежало чистое напряжение.

Ощущение было острым, как вспышка, и таким же кратким, оставляя после себя лишь нарастающий гул в ушах и дрожь в коленях.

Тишину разрезали первые ноты мелодии – томные, обволакивающие, словно шелковое прикосновение. Под чарующие переливы странных инструментов их тела плавно слились в танце. Казалось, этот танец давно уже жил в них где-то глубоко. И с каждым шагом, с каждым поворотом пространство между ними исчезало, рождая ту самую опасную, невыносимо притягательную близость, которую так легко назвать ошибкой и так невозможно отвергнуть.

Поддавшись внезапному порыву, Вирена, сама не понимая зачем, прошептала, и тут же закусила губу:

– Вы нравитесь присутствующим, Тавингтон. Многие из этих фей без сомнений согласились бы уединиться с вами прямо во время бала.

Он улыбнулся, слегка наклонив голову, глаза его блестели загадочно:

– Я лишь слушаю музыку и танцую с королевой.

Глава 13: Пульс в сумерках

Библиотека. Тихо.

Запах старых страниц и пыли.

Вирена стоит у окна. На ладони раскрытая книга, но глаза – не на тексте. Вечерний свет выцвел, в саду за стеклом всё заволокло серым.

Она здесь. Прячется. От меня. От себя. От этих новостей, что жгут мне душу. Стоит у окна, как призрак в сумерках.

И я, как проклятый, пришел сюда. Искать чего? Утешения? Нет. Ее.

Скрип двери. Шаги.

Она не оборачивается сразу. Тавингтон.

Плечи чуть опущены, лицо осунувшееся. Маска сильного, сдержанная и почти безучастная, но чуть дрогнувшие губы и лёгкая тень между бровями выдают, что внутри идет борьба.

Вирена (не оборачиваясь, ровно):

– В Британии – восстание. Аристократов судят, вешают. Парламент распущен.

У власти теперь радикалы.

Тавингтон (с горькой усмешкой):

– Прекрасно.

Мой народ сам себя казнит.

Тебе должно быть приятно это наблюдать.

Нет. Я не это хотел сказать. Я хотел спросить: «Понимаешь ли ты, что я теперь никто? Что у меня ничего не осталось?» Но вместо этого – ядовитая колкость. Защита. Всегда защита.

Он делает шаг вперёд, будто хочет продолжить, но замирает. Она чуть отстраняется. Почти незаметно. Но он видит.

Тавингтон (жёстче):

– Конечно.

Теперь ты вся – долг, нейтралитет, протоколы. Ты хочешь быть чистой перед Советом.

Безупречной. Несомненной.

Не женщиной, нет – функцией. Механизмом. (пауза, взгляд острый)

– Только вот они всё равно чувствуют. Кем ты можешь быть на самом деле.

Вирена (сухо):

– Кем?

Он подходит ближе. Почти вплотную. Между ними несколько сантиметров. Тишина давит.

Я чувствую тепло её кожи. Запах духов. Её дыхание. Сделай шаг навстречу, Вирена. Хотя бы не отходи.

Тавингтон (с нажимом):

– Женщиной, способной сделать выбор. Не одобряемый. Опасный. Своевольный. (тихо, почти шёпотом)

– Но ты боишься.

Прячешься за процедурой, титулом, за тонким льдом компромисса. Прячешься даже от себя.

(с усилием)

– Думаешь, если всё рассчитать, можно не чувствовать. Раствориться в правилах.

Притвориться, что всё под контролем.

Он резко берёт её за запястье.

Не больно – но достаточно, чтобы она ощутила. Её рука дрожит.

Бьётся. Как птица.

Вирена (срывающимся голосом, на пределе):

– Не смей.

Он смотрит ей в глаза, и его голос звучит глухо, с болью:

– Вот в чём твоя слабость, Вирена. Ты бы предпочла меня ненавидеть. Так было бы проще.

Но вместо этого – мечешься по ночам.

Выдумываешь схемы, плетешь интриги, играешь в холод.

Он делает резкий вдох, будто ему не хватает воздуха, и следующая фраза вырывается коротким, надломленным выдохом:

– А я тебе даже не друг. Я – напоминание.

О том, как легко ты теряешь контроль.

Скажи хоть что-нибудь. Прокляни. Ударь.