Семейная терапия: теория и практика XXI века. Том I: я есть ты, ты есть я

Обычно, пациенты описывают это состояние как внезапное затмение рассудка, как пробуждение от долгого сна, как падение в пропасть или взлет к солнцу. Это всегда событие экзистенциального масштаба, которое разделяет жизнь на «до» и «после». И первое, что я предлагаю сделать, – это внимательно рассмотреть клинические портреты такого землетрясения, чтобы увидеть в частных историях общий, поразительный по своей мощи, механизм бессознательного.

Одной из самых частых и ярких форм этого феномена является внезапная, всепоглощающая влюбленность. Ко мне на прием пришла женщина, назовем ее условно Анной, успешный и рассудительный финансист. Она рассказывала, как встретила мужчину в книжном магазине, просто передав ему упавшую книгу. Их взгляды встретились, и, по ее словам, «время остановилось». Звучит как клише из романа, но для Анны это стало физиологической реальностью: она описала ощущение теплой волны, разлившейся от сердца по всему телу, легкое головокружение и полную потерю чувства пространства.

Она, человек, привыкший все контролировать, не могла вспомнить, как вышла на улицу, что говорила. Единственной реальностью на несколько дней стал этот образ – его глаза, его голос, его молчание. Это была не постепенная симпатия, а именно удар, мгновенное и безоговорочное порабощение чувств, которое она сама не могла объяснить. Важно отметить, что этот мужчина не совершал никаких активных действий для завоевания ее внимания. Его сила заключалась не в поступках, а в самом факте его существования, которое оказалось магическим ключом, открывшим в Анне целый мир забытых надежд.

В другом случае, мужчина, назовем его условно Дмитрием, столкнулся с прямо противоположным, но столь же мощным переживанием – непреодолимым, почти паническим раздражением. На новую работу в его отдел пришла сотрудница. С первого дня ее мягкая, чуть певучая манера говорить вызывала в нем приступы ярости, которые он едва сдерживал. Он говорил: «Каждое ее слово, каждый смех действовал мне на нервы, как скрежет металла по стеклу. Я чувствовал, как сжимаются кулаки, когда она просто проходила мимо».

При этом объективно женщина была компетентной и доброжелательной коллегой, не совершавшей против него никаких враждебных действий. Сам Дмитрий осознавал иррациональность своей реакции, что только усиливало его чувство вины и бессилия. Он приходил домой истощенным этой внутренней борьбой, хотя внешне рабочий день мог быть совершенно обычным. Эта история ярко иллюстрирует, как «удар молнии» может иметь не светлую, а темную, разрушительную полярность, мгновенно отравляя атмосферу и делая совместное существование невыносимым.

Не менее показателен случай, который я бы отнесла к категории иррационального страха. Ко мне обратилась молодая женщина, назовем ее условно Еленой, талантливый архитектор. Ее карьера была на подъеме, когда в фирму взяли нового главного инженера, назовем его условно Игорем. С первой же планерки, где он представился, Елену охватил леденящий, животный ужас. Она не могла сформулировать его причину: мужчина вел себя абсолютно профессионально, его предложения были разумны, внешне в нем не было ничего угрожающего.

Но сама его манера медленно расставлять бумаги на столе, его спокойный, размеренный бас, даже то, как он поправлял очки, – все это вызывало в Елене желание немедленно убежать. Она начала избегать совещаний, придумывая отговорки, ее продуктивность резко упала, по ночам ее мучила бессонница. Этот страх был тотальным и парализующим, он не был связан с реальной критикой или угрозой увольнения. Это был чистый, необъяснимый ужас перед конкретным человеком, как если бы в его лице в ее мир вошел древний хищник, которого знало только ее бессознательное.

В моей практике был и пример, где «удар молнии» принял форму не эмоции, а физического симптома. Мужчина, назовем его условно Петром, рассказывал о встрече с давним приятелем юности, которого не видел больше пятнадцати лет. При виде этого человека у Петра внезапно перехватило дыхание, в висках застучало, а в груди возникла острая, колющая боль, которую он принял за сердечный приступ.

Вызов скорой помощи и последующее обследование не выявили никаких патологий сердца. Тело отреагировало криком там, где разум молчал. Как выяснилось позже, этот приятель был свидетелем глубоко унизительного и травматичного для Петра эпизода в молодости. Само сознание, казалось, стерло те события, но тело, встретив живой символ того времени, отозвалось мгновенной и яркой соматической реакцией, обнажив незажившую психическую рану.

Часто такие мгновенные реакции возникают в, казалось бы, нейтральных или даже положительных обстоятельствах. Одна моя клиентка, назовем ее условно Светланой, поделилась историей о том, как на светском рауте ее представили пожилой, уважаемой даме, известной своей благотворительной деятельностью. Эта женщина ласково улыбнулась, взяла Светлану за руку и сделала ей комплимент. В ответ Светлану накрыла такая волна тоски и опустошения, что ей пришлось срочно ретироваться под предлогом плохого самочувствия.

Дома ее долго била нервная дрожь. Она не могла понять причину: ее собственные бабушка и дедушка были живы, и отношения с ними были теплыми. Лишь в ходе глубокой работы всплыл образ другой бабушки, которая умерла, когда Светлана была совсем маленькой, – холодной, критичной и эмоционально недоступной. Улыбка благотворительницы, ее теплые руки стали невыносимым контрастом с этим внутренним призраком, мгновенно пробудив запрещенную, детскую тоску по материнской нежности, которую Светлана давно в себе задавила.

Иногда «молния» поражает не в контакте, а в момент разрыва. Молодой человек, назовем его условно Артемом, переживал расставание с девушкой. Он был инициатором разрыва, считал его логичным и неизбежным. Однако когда он увидел ее в метро через месяц – она смеялась, разговаривая по телефону, и явно не заметила его, – его охватил такой приступ гнева и отчаяния, что ему показалось, земля уходит из-под ног. Он не ревновал, он не хотел ее возвращения.

Но ее видимое благополучие, ее независимость и спокойствие стали для него нестерпимым оскорблением. Он ощутил себя в этот момент нищим, выброшенным за борт ее жизни, в то время как ее корабль спокойно плыл дальше. Это был удар не по привязанности, а по нарциссическому представлению о себе как о центральной фигуре в ее внутреннем мире. Ее реальность, не зависящая от него, нанесла сокрушительный удар по этой иллюзии.

Особую категорию составляют случаи, когда внезапная реакция возникает на человека, который лишь косвенно напоминает кого-то значимого. У меня была пациентка, назовем ее условно Ольгой, которая испытывала непреодолимое доверие и симпатию ко всем мужчинам в очках в тонкой металлической оправе. Она могла в автобусе сесть рядом с незнакомцем, и если на нем были такие очки, она мгновенно чувствовала себя в безопасности, как будто рядом старый друг.

В ходе анализа выяснилось, что ее первый и очень добрый учитель физики, который оказал на нее огромное положительное влияние, носил точно такие же очки. Ее бессознательное взяло одну деталь – форму аксессуара – и превратило ее в универсальный знак, маркирующий всех носителей как «хороших», «безопасных», «мудрых». Это показывает, насколько избирательно и символично бессознательное в своем выборе триггеров.

Противоположный пример – история мужчины, назовем его условно Виктором, который панически боялся людей с громким, раскатистым смехом. Этот страх был настолько силен, что он избегал корпоративов, кафе, публичных мероприятий. Оказалось, что его отец, человек деспотичный и агрессивный, таким именно смехом – громким, демонстративным, лишенным радости – сопровождал свои унизительные шутки в адрес сына. Смех стал для Виктора слышимым маркером угрозы, насилия и собственного унижения. Любой человек, смеявшийся подобным образом, даже самый добродушный, мгновенно превращался в его психике в фигуру отца, вызывая рефлекторный ужас и желание спрятаться.

Важно понимать, что «удар молнии» редко бывает одномерным. Часто он представляет собой сложную гремучую смесь противоречивых чувств.

Так, например, одна моя клиентка, назовем ее условно Мариной, описывала свои ощущения от встречи с новым начальником. При первом же рукопожатии она одновременно почувствовала леденящий страх, почтительный трепет и странное, щемящее восхищение. Ее разрывало на части: ей хотелось и заслужить его одобрение любой ценой, и немедленно сбежать, спрятаться. Этот внутренний разлад дезориентировал ее и парализовал волю. Как мы выяснили позже, в этом мужчине для нее сошлись сразу несколько архетипических фигур: карающий отец (страх), идеальный наставник (трепет) и запретный объект любви (восхищение). Его реальная личность не имела к этому клубку чувств почти никакого отношения – он стал чистым экраном для проекции ее собственных внутренних конфликтов.

Интенсивность реакции часто не соответствует масштабу события. Условный Сергей, спокойный инженер, пришел в ярость из-за того, что коллега, условно Алексей, без спроса взял с его стола карандаш. Эта ярость была такой всепоглощающей, что Сергей едва не бросился на Алексея с кулаками. Повод был ничтожен, но реакция – чудовищна. Оказалось, что в детстве старший брат Сергея постоянно брал и портил его вещи, и родители никогда не вставали на его защиту, считая это мелочью. Карандаш стал не просто предметом, а символом многолетнего бесправия, нарушения личных границ и ощущения собственной незначительности. Алексей в этот момент перестал быть коллегой – он стал фигурой брата-агрессора, а весь офис – пространством детской беспомощности.

«Удар молнии» может быть и положительным, но от этого не менее дезориентирующим. Женщина, назовем ее условно Татьяной, после долгих лет одинокого материнства встретила мужчину, который с первого взгляда вызвал в ней ощущение невероятного покоя и «домашности». Она сказала: «С ним было так, будто я вернулась в место, которого не видела много лет, но всегда знала». Она не идеализировала его, она видела его недостатки. Но само присутствие этого человека действовало на нее умиротворяюще, как лекарство. Это было не бурное чувство, а глубокая, почти мистическая уверенность в правильности и безопасности.

Как выяснилось, в ее детстве был дедушка, тихий и мудрый человек, в чьем присутствии она чувствовала себя абсолютно защищенной. Черты этого дедушки – его манера молча слушать, его неторопливые движения – бессознательно были узнаны ею в новом знакомом. Это был удар не молнии, а тихого, но яркого света, мгновенно осветившего путь к потерянному когда-то внутреннему убежищу.

Иногда проекция проявляется как непреодолимое желание помочь, спасти. Ко мне обращалась женщина, назовем ее условно Ириной, которая на парковке у супермаркета увидела мужчину, с грустью смотрящего в телефон. Этот образ так поразил ее, что она, нарушив все социальные нормы, подошла и спросила, все ли у него в порядке. Впоследствии она развила бурную деятельность, пытаясь устроить его личную жизнь, найти ему работу. Она была абсолютно одержима идеей его спасения.

В ходе терапии открылась ее собственная история: ее младший брат, за которым она вынуждена была ухаживать в детстве, страдал от тяжелой депрессии и в итоге покончил с собой. Мужчина на парковке, своим грустным взглядом, стал для ее бессознательного реинкарнацией того самого брата, которого она не смогла спасти в прошлом. Ее одержимость была попыткой исправить старую травму в новой реальности.

Все эти случаи, столь разные по своему эмоциональному окрасу, объединяет несколько ключевых черт.

Во-первых, это мгновенность. Реакция возникает не как итог размышлений, а как вспышка, опережающая сознание.

Во-вторых, это интенсивность. Чувства настолько сильны, что перехватывают дыхание, парализуют волю, заставляют тело реагировать.

В-третьих, это иррациональность. Сам человек часто осознает, что его реакция неадекватна ситуации или качествам другого, но не может ей противостоять.

И наконец, это личная, глубоко субъективная символичность. Триггером всегда выступает не объект целиком, а какая-то его деталь – взгляд, жест, тембр голоса, манера движения, – которая, как ключ, открывает конкретный потайной чердак в душе самого человека.

Таким образом, клиническая картина «удара молнии» – это не красивая метафора, а точное описание конкретного психического события. Это момент, когда наша внутренняя, скрытая от нас реальность прорывается сквозь тонкую пленку повседневного сознания, чтобы громко заявить о своем существовании. Каждый такой случай – это крик бессознательного, его попытка обратить на себя внимание через живого человека, случайно оказавшегося на его пути.

Игнорировать этот крик – значит обрекать себя на повторение одних и тех же сценариев. Внимательно же его рассмотреть – значит сделать первый и самый важный шаг к тому, чтобы перестать быть марионеткой в собственном внутреннем театре и стать, наконец, его режиссером. Эти мгновенные встречи – не ошибки восприятия. Это самые точные и честные указатели, которые наше глубинное «Я» расставляет на нашем пути, чтобы мы нашли дорогу к самим себе.

Критика мифа о «химии»

Если мы внимательно всмотримся в описанные истории, перед нами встанет соблазнительный и, на первый взгляд, простой вопрос: а что, если все объясняется одной лишь «химией»? Этот миф, столь прочно укоренившийся в нашем языке и культуре, предлагает удобное и обезличенное объяснение: вспыхнуло притяжение – сработали феромоны, охватила ярость – включились древние инстинкты соперничества.

Научный редукционизм, стремящийся свести сложнейшую драму человеческих отношений к набору биологических формул, лишь укрепляет эту позицию. Однако, опираясь на многолетний опыт работы с живыми историями, а не с абстрактными теориями, я вынуждена заявить: такой взгляд является не просто упрощением, а фундаментальным заблуждением, обкрадывающим человека, лишающим его права на уникальность и глубину его переживаний.

Рассмотрим популярную отсылку к эволюционной психологии, которая объясняет выбор партнера подсознательным расчетом на здоровое потомство, симметрией черт лица или показателями социального статуса.

С этой точки зрения, условная Анна из нашей первой истории, возможно, отреагировала на правильные пропорции лица незнакомца в книжном, а Дмитрий увидел в новой коллеге конкурента за ресурсы. Но как тогда быть с условной Еленой, чей животный ужас перед начальником-инженером возник в ситуации, где ни размножение, ни борьба за пищу не были актуальны? Или с условным Петром, чье тело отреагировало сердечным приступом на друга юности – фигуру, не несущую никакой эволюционной угрозы? Эти примеры выбиваются из стройной биологической схемы, указывая на то, что ландшафт наших сильнейших реакций куда сложнее и причудливее, чем поле, нарисованное инстинктами.

Гормональные теории, отсылающие нас к дофамину, окситоцину и адреналину, также попадают в эту ловушку редукции. Безусловно, эти вещества сопровождают наши эмоциональные бури. Но назвать их причиной – все равно что сказать, что слезы являются причиной горя, а смех – причиной радости. Гормоны – это химические посредники, медиаторы состояний, а не их создатели. Они – оркестр, который начинает играть, когда дирижер – наше бессознательное – дает команду.

Вспомним условную Светлану, которую слезы и дрожь охватили после комплимента доброй женщины. Какой эволюционный или гормональный сценарий может объяснить эту реакцию? Только признание того, что ее внутренний дирижер, ее психика, откликнулась на этот триггер древней, детской болью, и лишь затем в кровь был выброшен соответствующий коктейль гормонов стресса и тоски.

Биологический редукционизм опасен тем, что он превращает человека из субъекта, обладающего уникальной историей и смыслами, в объект, управляемый безличными силами. Он говорит: «Ты испытываешь влечение не потому, что в этом человеке ты бессознательно узнаешь исцеляющий образ своей матери или отца, а потому, что его иммунная система дополняет твою». Эта логика лишает нас власти над собственной жизнью и, что еще важнее, лишает наши встречи их личного, судьбоносного значения. Если все – лишь игра генов и гормонов, то глубокая работа по расшифровке своих реакций теряет всякий смысл. Остается лишь пассивно ждать следующего химического всплеска.

Однако наш терапевтический опыт говорит об обратном. Когда мы с условным Дмитрием начали разбирать его ярость, мы не нашли в его новой коллеге объективных качеств, угрожающих его биологическому выживанию. Зато мы обнаружили нечто иное: ее мягкий, певучий голос с точностью до ноты совпадал с голосом его младшей сестры, которая в детстве, будучи родительской любимицей, всегда получала все, чего хотела, своим капризным и приторным тоном. Его ярость была адресована не коллеге, а той детской несправедливости и ощущению себя обделенным, которые воскресил в нем знакомый тембр. Никакая теория эволюции не могла предсказать эту абсолютно индивидуальную связь.

Точно так же и с условной Анной. Ее «остановка времени» была связана не с идеальным подбором генов незнакомца, а с тем, как он, опустив взгляд на книгу, поправил волосы – жест, который был характерен для ее первого, трагически погибшего возлюбленного, образ которого она вытеснила, чтобы справиться с болью. Ее бессознательное, встретив этот жест-ключ, мгновенно распахнуло дверь в запечатанную комнату ее прошлого, выпустив наружу всю силу не пережитой до конца любви и тоски. Биологическое влечение, если оно и было, стало лишь фоном, на котором развернулась эта мощная психическая драма.

Обратимся к примеру с условным Виктором, который боялся громкого смеха. Биолог мог бы предположить здесь срабатывание древнего инстинкта: громкий звук – признак опасности, крупного хищника. Но почему тогда Виктор не боялся грохота стройки или гула самолета? Его страх был избирателен и точен: он реагировал только на определенный тембр и модуляцию смеха, которые в точности копировали смех его отца. Это не реакция на звук как на физическое явление, это реакция на символ, на закодированное в звуке психологическое содержание – унижение и агрессию. Слуховая кора головного мозга передавала сигнал не в отделы, отвечающие за реакцию на физическую угрозу, а прямиком в лимбическую систему, хранящую эмоциональную память.

Таким образом, биологические факторы – гормоны, генетические предрасположенности, особенности нервной системы – создают лишь общий потенциал, «сырую материю» нашей чувствительности. Они определяют, что мы вообще способны испытывать сильные чувства. Но то, какое именно чувство, на кого и в каком контексте оно будет направлено, определяет не биология, а уникальная архитектура нашей личности, построенная из кирпичиков личного опыта, вытесненных травм и архетипических образов. Гормоны – это краски, но картину пишет художник – наша психика, руководствуясь сюжетами, непонятными ни химии, ни эволюции.

Популярная сегодня теория о «феромонах любви» также разбивается о реальность терапевтического кабинета. Если бы все определяли неосознаваемые запахи, то как объяснить случаи, когда глубочайшее отвращение или, наоборот, влечение возникало между людьми при онлайн-знакомстве, до реальной встречи? Условный Сергей впал в ярость из-за взятого карандаша, не успев даже приблизиться к коллеге Алексею на расстояние, позволяющее уловить феромоны. Его реакция была целиком построена на символическом значении действия «взять чужое», которое, как ключ, открыло давнюю детскую травму.

Дарвиновская логика выживания наиболее приспособленных также плохо работает в этой сфере. С точки зрения эволюции, условная Ирина, пытавшаяся спасти грустного мужчину с парковки, действовала нерационально, тратя свои ресурсы на генетически чужого индивида. Но с точки зрения ее внутреннего мира, она действовала с кристальной логикой: она пыталась исправить прошлое, спасти своего погибшего брата, и эта психическая необходимость оказалась неизмеримо сильнее любого инстинкта самосохранения или эффективного распределения сил.

Сведение сложных психических явлений к примитивным биологическим схемам – это защитный механизм самой культуры, стремящейся избежать пугающей сложности и иррациональности человеческой души. Гораздо спокойнее думать, что нами правят гормоны, чем признать, что нами правят призраки нашего прошлого, которые мы сами же и создаем в лицах окружающих. Принять биологическое объяснение – значит снять с себя ответственность. Принять психологическое – значит взвалить на свои плечи тяжелую, но освобождающую работу по исследованию самого себя.

Поэтому, когда мы слышим объяснение «между нами химия», мы должны понимать, что это не ответ, а отказ от ответа. Это белый флаг, который мы вывешиваем перед лицом тайны собственной субъективности. Да, химические процессы в мозге и теле сопровождают наши встречи. Но они вторичны. Первична та психическая реальность, которая эти процессы запускает. Удар молнии бьет не между двумя телами, а между внешним объектом и внутренним бессознательным содержанием. Проводником здесь служит не воздух, а смысл.

В контексте нашей работы это означает принципиально важный поворот. Мы отказываемся быть просто наблюдателями химических реакций в пробирке нашего организма. Мы становимся исследователями смыслов, детективами, расшифровывающими послания, которые наше глубинное «Я» отправляет нам через других людей. Мы перестаем спрашивать: «Какие гормоны сейчас выделяются?» и начинаем спрашивать: «Какую часть моей души мне показывает эта встреча?»

Этот отказ от биологического мифа – первый шаг к обретению настоящей свободы в отношениях. Пока мы верим в «химию», мы обречены на роль пассивных потребителей своих же эмоций, считая, что если «химии» нет, то и отношения обречены. Осознав, что за каждой сильной реакцией стоит конкретная, поддающаяся анализу психическая причина, мы получаем инструмент. Мы можем не ждать, пока «химия» пройдет или возникнет, а можем активно исследовать: что именно во мне так отозвалось на этого человека? Какую мою неосознанную потребность, конфликт или травму он отражает?

Если мы отвергли простые биологические объяснения и признали, что источник бури – внутри нас, то логично спросить: а что же тогда находится внутри? Кто или что является тем самым «режиссером», который с таким мастерством подбирает актеров для нашей жизненной драмы и вызывает у нас эти шквалы чувств? Отказавшись от мифа о внешней «химии», мы подходим к порогу величайшей тайны – тайны бессознательного, которое не просто пассивно хранит воспоминания, но активно творит нашу реальность, буквально создавая людей вокруг нас, чтобы через них поговорить с нами на своем символическом языке.

Таким образом, критика мифа о «химии» – это не просто теоретический спор. Это акт освобождения. Это возвращение себе права на сложность, на уникальность своих переживаний, на глубину своих мотивов. Это переход от позиции объекта, управляемого слепыми силами природы, к позиции субъекта, способного понять скрытые пружины своих поступков и чувств. Только совершив этот переход, мы получаем шанс перестать быть марионетками в руках бессознательного и стать, наконец, соавторами своей собственной судьбы. А следующий шаг на этом пути – попытаться понять логику и язык этого самого режиссера, этого внутреннего творца, который, как мы начинаем подозревать, и является истинным автором всех наших «случайных» встреч.

Бессознательное как режиссер

Отказавшись от удобной, но иллюзорной концепции «химии», мы оказываемся перед гораздо более сложной и захватывающей реальностью. Если источник бушующей бури чувств находится не в феромонах другого человека и не в абстрактной игре эволюционных сил, то где же? Вся логика рассмотренных нами историй, весь опыт терапевтической работы подводят нас к неизбежному выводу: этим источником является наше собственное бессознательное. Не пассивное хранилище забытых воспоминаний, а живой, творческий, мощный субъект внутри нас – настоящий режиссер нашей психической жизни.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Фрейд З. Психопатология обыденной жизни. / пер. с нем. В. М. Лейбина – СПб.: Азбука-классика, 2020. – 256 с.