Вино и апельсин

Занесла на шкаф всеми уважаемую мать и бабушку семейства насущная необходимость – раз в два года бабуля белила. Так она и оказалась сидящей там, с ведром белил и кистью из мочала, на голове – шапочка из газеты, на крошечных ножках, свешивающихся со шкафа – клетчатые тапочки. Перед шкафом – сколоченные ею же козлы, на которых стоит табуретка. Как я уже говорила, бабуля была маленького роста, а потолки в комнате высокие. Сидит и шурует кистью по потолку. И тут ей стало плохо с сердцем. Сначала чуть защемило, она подергала плечом и продолжала белить. Потом видит – дело плохо. Продохнуть нет сил. Сжалась в комочек. Чувствует, не справится с ситуацией. Обняла кисть из мочала и тихонечко прилегла возле ведра с белилами, умирать. Лежит, в глазах уже темно, с белым светом прощается. Ефим-то один не сможет… Воздуха все меньше, на помощь позвать некого. И до того ей стало жалко и его, и себя, что слезы потекли. Как жила? Что сделала? И как умирает вообще? «Вот, думает, придут люди, посмотрят на шкаф, и скажут: какая же глупая эта Нинка, даже помереть нормально не смогла…».

И от того, что помирает она так непрофессионально и нелепо, так второпях и между делом, лежа в одиночестве на платяном шкафу, в газетной шапочке на голове, обнявши какое-то мочало и подобрав под себя ноги в клетчатых тапочках, она начала слабо подхихикивать, используя оставшийся в легких воздух. Потом ее посетила мысль, что ее и обнаружить-то сразу не удастся тем, кто придет сюда соболезновать и сокрушенно качать головами. Приступ гомерического хохота поднял ее, и усадил, и воздух толчками вошел в легкие. А она стала смеяться все громче, и хлопать себя по оттянутым коленкам рабочих треников, и откидываться назад, и наклоняться вперед, утирая текущие уже от смеха слезы и рискуя упасть со шкафа и погибнуть-таки в этот весенний день где-то в конце восьмидесятых.

Отсмеявшись, она покрутила плечом, повернулась направо-налево, поняла, что спазм миновал, и продолжила белить потолок над шкафом. Надо же закончить работу, в самом деле. Само ничего не делается. Да и что там белить? Раз-два – и готово.

Возвращение

– И обязательно покушай, – голос бабушки был слабый и прозрачный, как старый, истертый лист бумаги. Она шелестела, делая усилия, чтобы звучать отчетливо.

Я скучливо покачала ногой в старом стоптанном тапке, на три размера меньше необходимого. О Господи, ну зачем я приехала? Закатила глаза в потолок – тот требовал побелки. Поскорее перевела взгляд обратно на свою ногу – там-то как раз все было в порядке, педикюр был сделан прямо перед отлетом.

– Не, бабуль, спасибо, я вечером не ем…

– Что за глупости?.. Как это – с самолета, и не поесть?..

– Слушай, мне 37 лет. Я как-нибудь разберусь… поспи, что ли… пойду чаю попью, пить хочется.

И я пошла на кухню, от кровати, на которой лежала-томилась моя девяностолетняя прародительница. Чай, конечно, был предлогом. Мне просто нужно было уйти. Рядом было слишком неуютно, слишком ни о чем, а еще тягостно и виновато.

Дом пах детством.

Несмотря на то, что здесь теперь, из-за того, что древние трубы постоянно текли, было очень сыро и цвели стены. Несмотря на то, что бабуля уже лет пять как не пекла своих знаменитых пирогов, да и вообще ничего не готовила. Запах детства мощно ощущался уже на подходе к квартире. Как его описать? Как пахнет надежда… Радостное ожидание праздника и подарков на день рожденья, сто маленьких золотистых пирожков с капустой, три торта, сшитое бабулей накануне новое платье, куча гостей, и две больших посылки из Москвы, с разных адресов – одна от папы, одна от мамы… Утро накануне большого парада, на день пионерии, костюм мы с бабулей делали сами, и мой был всегда самым лучшим. Полулегальные куличи на Пасху – очень сдобное тесто, яркое от домашних желтков, много-много ванили и обильная белковая глазурь. Утром в Страстную пятницу (бабуля всегда пекла по ночам) они стояли вот здесь, на серванте, праздничные и благоухающие. Дедушкин одеколон («Красный мак»? ) – странно, деда уже двенадцать лет как нет, а запах остался, сервант, что ли им пропитался?