Трамвайная остановка. Избранная проза эпохи Тайсё

– А почему бы вам с самого начала не приходить с таким настроем? С тех пор как мы переехали сюда, друзей, которые нас навещают, мало, и Ковано очень скучает. И я, когда вы приходите, чувствую какую-то поддержку. А когда вы уходите, Ковано всегда замолкает и выглядит таким одиноким, а я чувствую себя какой-то беспомощной, и в доме вдруг становится мрачно.

– Выходит, мой приход, в конечном счёте, равен нулю?

– Да, поэтому вы обязательно должны оставаться подольше. Вы ведь можете остаться сегодня с ночёвкой?

– Пожалуй. Если только Ковано-сан будет не против…

– Непременно оставайтесь, Ковано будет рад. В последнее время, кажется, ему немного лучше, и он всё время говорит, что хочет поскорее поправиться и написать что-нибудь масштабное. Сколько я его ни уговариваю, он не выпускает из рук листы бумаги у изголовья, пишет несколько строк и думает. Но, видимо, сил в голове всё же нет, потому что рвёт эти листы и снова ложится.

– Сейчас не стоит так перенапрягаться.

– Но я боюсь, что если слишком ему препятствовать, будет хуже, и я, находясь рядом, не знаю, что делать.

– Должно быть, вам тяжело. Может, и я посоветую ему пока пожить спокойно?

– Да, пожалуйста.

– И Ковано-сан, как обычно, пытается писать что-то вроде рассказа?

– Что-то вроде впечатлений. Он пишет и сразу же рвёт, так что я не очень понимаю, но то, что можно собрать и прочитать, я тихонько прячу. Думаю, может, потом пригодится.

– Как хорошо, что вы это делаете. Ковано-сан будет рад. Переживания во время болезни, даже если оглядываться на них потом, всплывают не так уж хорошо. Непосредственные ощущения в тот момент – самые ценные.

– Но их очень мало. Я бы и вам могла показать, но Ковано всегда не любит, когда другие видят незаконченное, так что, пожалуйста, не обижайтесь.

– Что вы, это естественно. Никто не любит, когда другие видят то, что он написал и выбросил.

Он вдруг перестал следить за разговором и погрузился в размышления. Потому что в голове неожиданно ожили когда-то написанные и брошенные им строки.

Жалеть больного – свобода здорового. Противиться здоровому – свобода больного. Но… когда здоровый что-то даёт больному, а больной что-то получает от здорового, какой смысл приносит это волнение по отношению к прежней свободе?

Это была запись, набросанная после того, как в прошлую субботу пришёл Сэгава. В тот день он чувствовал себя на удивление хорошо. Врач сообщил, что бронхит почти прошёл. Когда он сел за завтрак, рядом с кашей лежало немного красного риса. Жена, слегка опустив глаза и улыбаясь, сказала: «Сегодня твой день рождения». Он подумал – и в самом деле так. И вдруг обрадовался. Показалось, что впереди ждёт светлое будущее. Он, не слушая слов жены, что это просто добавка, съел немного красного риса. Приподнявшись на постели, долго смотрел на сад. «Сегодня мы с женой проведём приятный день вдвоём, без чужих», – подумал он. И после полудня пришёл Сэгава. Его лицо было омрачено. Он говорил мало. Но друг и не думал уходить. Под вечер жена сказала: «Сегодня день рождения Ковано, так что не спешите». Ему стало неприятно. Ему захотелось крикнуть на жену: «Дура!» – но он сдержался. Ему показалось, что Сэгава растоптал его замечательный день рождения. Но тем вечером Сэгава, слегка выпив, странно возбудился, начал с мучений творчества, а затем принялся выставлять напоказ свои недостатки и слабости. И его тоже охватило приятное напряжение. Впервые за долгое время они поспорили об искусстве.

– Мне вдруг захотелось тебя увидеть, и я бросил недописанную рукопись и пришёл, – сказал Сэгава. Когда он, устав говорить, закрыл глаза, друг произнес: – Прости, что взволновал и себя, и тебя в болезни.

Когда он открыл глаза, у Сэгава потекли слёзы. Они долго молчали.

На следующий день, после того как Сэгава ушёл, он размышлял один. «Что было бы лучше – спокойно провести вчерашний день с женой или же с Сэгавой необычайно напряжённый вечер?» Для него, долгое время страдающего от болезни лёгких и ведущего скучную жизнь в удалённом месте, то, как прожить каждый день, было важным вопросом. После ухода Сэгавы он и написал те несколько строк.

Вспоминая то время, он почувствовал невыразимую тоску. Разговор в соседней комнате всё ещё продолжался, с перерывами. Но слушать его стало в тягость. Лежать с притворно закрытыми глазами было невыносимо. «И почему это мне захотелось подслушивать разговор жены и Сэгавы?» – спросил он себя. Тогда в голове всплыло слово «лошадь». В груди возникло необъяснимое беспокойство.