Шашечный пророк. Роман-хроники. Пролетарские

У противоположной стены, возле заколоченного окна, Сергей Петрович Воронцов расставлял фишки на трёх досках, приготовленных для сеанса одновременной игры. Его движения были точны, почти механистичны. Он не смотрел на доски, а наблюдал за входящими, и в его взгляде читалась холодная, отстранённая оценка.

Первым из новичков пришёл Пётр. Он был в чистой, но поношенной рубахе, волосы тщательно приглажены мокрыми ладонями. Вошёл несмело, остановился у двери, осмотрелся и, увидев Воронцова, кивнул. Тот ответил едва заметным движением головы. Пётр устроился на краю скамьи, вынул из кармана блокнот и карандаш, приготовившись записывать.

Вслед за ним, почти бесшумно, появилась Аня. Дочь бывшего аптекаря, она несла под мышкой аккуратную папку с бумагами и чернильницу-непроливайку. Девушка была одета скромно, в тёмное платье, но опрятно и даже с некоторым намёком на былой достаток – в белом воротничке и манжетах. Она прошла к отдельному столику у стены, разложила свои принадлежности и открыла толстую книгу, на первой странице которой крупным, чётким почерком было выведено: «Протоколы заседаний Кружка народной шашечной мысли. Начато сентября 20-го дня 1924 года». Аня окунула перо в чернильницу и вывела: «Присутствуют: председатель – И.В.Фишкин-Шашковский; сеансёр – С. П. Воронцов; члены-учредители (7 чел.); вновь прибывшие: рабочий депо Пётр Игнатьев; гражданка Анна Горбунова. Тема первого занятия: „Великие партии прошлого: дуэль Сокова и Петрова, 1898 год“».

Фишкин-Шашковский откашлялся, привлекая внимание.

– Господа… то есть, товарищи, – поправился он, и его щёки слегка покраснели. – Разрешите начать наше первое занятие. Шашки – не просто забава. Это гимнастика ума. Это поле сражения, где побеждает не сила, а глубина мысли, предвидение, терпение. Сегодня мы обратимся к истокам, к партии, которую знатоки называют «шашечной симфонией»…

Он взял в руки демонстрационную доску и начал расставлять фишки, объясняя начальную позицию. Голос его вначале дрожал, но по мере погружения в предмет крепчал, обретал убедительность. Он говорил о «жертве Петрова на f6», о «контрнаступлении Сокова», рисовал в воздухе диаграммы возможных продолжений. Время от времени он спрашивал: «Понимаете? Ясно?», но чаще спрашивал сам себя, оживляясь и горячась.

Пётр жадно впитывал каждое слово, старательно вырисовывая в блокноте позиции. Иногда он хмурился, что-то быстро вычисляя про себя, и тогда его взгляд становился острым, цепким. Один раз он даже тихо воскликнул: «Так ведь он же может пойти на e5!» – и тут же смутился, замолчав под удивлёнными взглядами окружающих.

Фишкин-Шашковский остановился и внимательно посмотрел на молодого рабочего.

– Совершенно верно, молодой человек. Именно на e5. Вы уловили суть. Поздравляю.

На щеках Петра выступили пятна румянца, но глаза горели.

Аня вела протокол с невозмутимой серьёзностью, фиксируя не только ход лекции, но и реплики из зала, и даже паузы. Взгляд её скользил между говорящим Фишкиным-Шашковским и неподвижной фигурой Воронцова, который, казалось, не слушал, а лишь ждал своего часа.

Когда лекция подошла к концу и зал взорвался редкими, но искренними аплодисментами, слово взял Воронцов.

– Теория – это хорошо, – сказал он сухо, без предисловий. – Но шашки играются руками. Прошу желающих.

К доскам робко подошли трое: седой мастеровой, один из молодых рабочих и, после мгновения колебания, Пётр. Воронцов кивнул, встал между столами и сделал первый ход на всех трёх досках почти одновременно. Начался сеанс.

Тишина стала абсолютной, нарушаемая только стуком фишек и скрипом пера Ани. Она записывала ходы на всех трёх досках, успевая следить за ними одновременно, её пальцы летали по бумаге с невероятной быстротой. Иногда она поднимала глаза и наблюдала за игроками. Мастеровой играл осторожно, оборонительно; молодой рабочий – азартно и необдуманно, Воронцов разбивал его построения с жестокой легкостью. Но Петр…

Пётр играл молча, сосредоточенно. Он не спешил, обдумывая каждый ход. Он не пытался атаковать первым, а выстраивал глухую, неприступную оборону, время от времени предпринимая точные, как булавочные уколы, вылазки. На его лице выступил пот.

Через двадцать минут мастеровой сдался, смущённо пожав плечами. Ещё через десять молодой рабочий, красный от досады, отступил от доски, пробормотав: «Хитро…» На третьей доске борьба продолжалась. Воронцов, впервые за вечер, задержался у стола Петра подольше. В его взгляде мелькнуло что-то вроде интереса. Он сделал неочевидный, рискованный ход, ослабив центр. Пётр задумался на долгую минуту, весь уйдя в себя. Аня перестала писать, замерла с пером в руке. Весь кружок, затаив дыхание, наблюдал за этой немой дуэлью.

И Петр нашёл ответ. Не лучший, не выигрывающий, но твёрдый, логичный, нивелирующий преимущество Воронцова. Он передвинул фишку и откинулся на спинку стула, выдохнув.

Воронцов несколько секунд смотрел на доску, затем медленно кивнул.

– Ничья, – произнёс он громко. И после паузы добавил, уже тише, только для Петра: – Хорошо сыграно.

В зале раздался одобрительный гул. Пётр растерянно улыбнулся, пожимая протянутую Воронцовым руку. Аня торопливо дописывала последние ходы в протокол, и уголки её губ дрогнули в лёгкой, едва заметной улыбке.

Когда собрание объявили закрытым и люди стали расходиться, обсуждая увиденное, Аня аккуратно сложила свои бумаги. К ней подошёл Пётр.

– Извините, вы… вы всё записали? И ходы тоже?

– Все, – кивнула Аня. – Это мой долг.

– А можно… мне бы взглянуть потом? Разобрать эту партию.