Лиля

Линда Джонсон

Лиля

Глава 1

– Ты не простишь меня? – спросил он, уже зная ответ. Его низкий голос, обычно такой уверенный, сейчас звучал приглушенно.

– Кто я, чтобы обижаться, – тихо ответила она, глядя куда-то мимо него, на желтеющую листву клена за его спиной. Ее пальцы нервно теребили потрепанный ремешок старого рюкзака. – Я пойду, Макс. Скоро пары.

– Лиля…

Он потянулся к ней через стол, хотел накрыть ее маленькую, холодную руку своей широкой ладонью. Простое человеческое прикосновение, которого ему так сейчас не хватало. Но она отшатнулась, будто от огня, и встала так быстро, что железная ножка скамьи противно скрипнула по асфальту.

– Не надо, Макс. Люди не то подумают.

Повернулась и пошла, чуть переваливаясь в неудобных, стоптанных балетках, в сторону главного входа. Ветер трепал ее простую хлопковую юбку и выбившиеся из хвоста пряди каштановых волос.

Пары. Скоро пары, чтоб их. Хотя, не будь их, она выдумала бы другое оправдание. Лишь бы не оставаться с ним наедине в этом тихом углу старого университетского дворика. Незачем. «Люди не то подумают» – это был просто удобный щит. Настоящая причина была глубже: она боялась, что еще минута под его пристальным взглядом – и ее хрупкая защитная скорлупа треснет, обнажив всю ту боль и неловкость, которые клокотали внутри с того самого вечера.

Максим зло усмехнулся, наблюдя, как ее фигура растворяется в потоке студентов. Ощерился, как волк, почуявший неудачу. Люди. Что ему до этих людей в дешевых ветровках и с планшетами в руках? Захочет – они будут петь дифирамбы им обоим. Мир, казалось, всегда лежал у его ног и был готов подчиниться.

«Спеси в тебе много, Максим. Очень много. Проще быть надо», – вспомнил он, сжимая кулаки, хриплый голос отца. Тот разговор полгода назад в кабинете с панорамным видом на Москву-реку еще не был окончен. Отец, человек, построивший империю с нуля, был уверен, что его сын за это время не изменился ни на йоту. Остался тем же избалованным мажором. И Максим яростно поспорил бы с ним, доказывая свою самостоятельность, если бы не тот пьяный угар два дня назад на вечеринке на даче. Тогда он, желая покрасоваться перед приятелями, сказал пару колких, «остроумных» фраз в адрес Лилиной скромности и ее старенького платья. Поступил, как последняя сволочь. Обидел ту, которая в группе всегда сидела на задней парте, говорила тише всех и краснела от любого внимания.

И теперь злился на самого себя, старался вытеснить из памяти ее широко раскрытые, влажные от сдержанных слез глаза, пытался извиниться перед Лилей. А она словно не слышала его, смотрела сквозь. Как будто искренне верила, что все, что он ляпнул тогда в дурмане алкоголя и чужого восхищения, – чистая правда. Что он действительно считает ее серой мышкой, недостойной даже насмешки.

Пары. Он должен быть на парах. Их спор с отцом не закончен. И Максим собирался выиграть, несмотря ни на что, доказать, что может добиться своего не деньгами, а упорством. Даже если этим «своим» была степень по филологии, вызывавшая у родителя лишь снисходительную улыбку.

Оборвав самого себя на середине мысли, он решительным шагом направился к главному корпусу, отбрасывая тень высокого, подтянутого мужчины в идеально сидящих темных джинсах и простой, но невероятно дорогой футболке.

Третья «вышка». Кому в его кругу сказать – покрутят у виска. Он, обладатель экономического и юридического дипломов престижных вузов, грыз гранит науки на инязе. Английский и немецкий, романо-германская филология. Двадцать две девчонки и десяток пацанов вместе с ним в группе. И все ради этого принципиального спора с отцом. Только ради этого Максим сейчас упорно шагал по скрипучим паркетным коридорам.

Нет в нем спеси! Не больше, чем в любом другом молодом человеке его круга, выросшем с чувством исключительности! Нормальный он! Обычный!

«Кто я, чтобы обижаться», – пронеслось в голове ее тихое, обезоруживающее признание, от которого внутри все сжалось в тугой, некомфортный узел.

Максим выругался сквозь зубы, проходя мимо пожилого охранника в потертой форме, дежурившего в холле. Тот недовольно покосился в его сторону, но промолчал, лишь тяжело вздохнув. Как же, «золотая молодежь», сын кого-то из важных шишек. Видал он таких – наглые, все им должны.

Максим учился под фамилией матери – Петровой. И никто здесь, в этих стенах с облупившейся краской, понятия не имел, чей сын сидит с ними за одной шаткой партой и делает вид, что конспектирует лекцию о сложноподчиненных предложениях. Незачем. И так девчонки, бросая на него украдкой взгляды, слюной захлебываются, а парни наперебой пытаются предложить «дружбу», услуги, конспекты. Как будто ему, Максиму, были нужны эти конспекты или это подхалимство.

Да захоти он… Он резко тряхнул головой, отгоняя привычную, высокомерную мысль. Пары, чтоб их! Но он пойдет. Потому что надо. И потому что на той паре, в аудитории 304, будет она.

Лиля сидела за последней партой у окна, пригнув голову, словно стараясь стать еще меньше и незаметнее. Ее рука быстро и аккуратно выводила в тетради в клеточку правила о неправильных глаголах. Старательно не думая о том, кто сидел через два ряда и на три парты ближе к кафедре. Его прямая, уверенная спина в мягкой кашемировой кофте темно-серого цвета была как маяк, на который ее взгляд упрямо не должен был натыкаться.

Макс. Мажор, как сказали бы сейчас, без капли сомнения. Богатенький мальчик с дорогими часами на запястье и той небрежной, врожденной уверенностью, которую не купишь ни за какие деньги. Когда он пару месяцев назад начал подкатывать к ней – оставлять на ее стуле шоколадку перед парой, «случайно» оказываться рядом в библиотеке, – Лиля сразу поняла суть. Он на нее с кем-то поспорил. Или это было развлечение скучающего принца: посмотреть, как краснеет простушка. Поняла и, собрав всю свою смелость, попросила его не мешать ей учиться. Ей, в отличие от него, потом, после вуза, еще работу искать придется. Ее диплом должен быть не красивой бумажкой, а оружием для выживания.

– Лилька, ты дура, – откровенно высказалась потом Светка, ее лучшая, да и, честно сказать, единственная настоящая подруга, когда они пили чай с дешевым печеньем в столовой. – Такой парень, машина, внешность, харизма… А ты его отшиваешь. Да я бы на твоем месте…

– Даже Анжелка уверена, что он на спор, – вздохнула тогда Лиля, ковыряя ложкой в пластиковом стаканчике с жидким йогуртом. – Зачем мне становиться очередной галочкой в его списке? Чтобы потом все, включая его друзей, смеялись надо мной?

– А ты побольше слушай Анжелку, – фыркнула Светка, закатывая глаза. – Она тебе всяких гадостей с огромным удовольствием наговорит. Она и сама не прочь лечь к нему в койку, хоть и делает вид, что выбирает между олигархами. Да только он ее в упор не видит. Вот она и бесится, ядовитая стала.

Анжелка, Анжелика Верховцева, была дочерью проректора. Местная королевишна с идеальным маникюром и сумочкой, которая стоила больше, чем Лилина стипендия за полгода. Она ходила в облегающих платьях, с гордостью демонстрировала длинные ноги на шпильках и действительно клеилась к Максу – садилась рядом, смеялась слишком громко и звонко над его редкими репликами, касалась его руки.

Почему он ее игнорировал, было для Лили загадкой. Уж Анжелка всяко лучше ее, Лили. Красивая, стильная, из хорошей семьи. Да и подходит Максу, считай, идеально – они из одного мира, где все блестит и не пахнет дешевой тушью и проблемами.

Но нет. Он какое-то время упорно подкатывал к ней, Лиле, в ее потертых джинсах и простых футболках. Хорошо хоть, что в прошедшем времени оказалось. Тот пьяный вечер два дня назад, его громкий, насмешливый голос, обращенный к приятелям: «Что, Лилька? Да она от одного моего взгляда в стол смотрит, слова связать не может. Скучно…» – это сразу расставило все по своим местам. Как будто сорвало маску. И теперь Лиля искренне, до дрожи в коленках, надеялась, что Макс, удовлетворив свое мажорское тщеславие, оставит ее в покое. Не нужно ей его извинений. Она действительно не та, чтобы его прощать. Так, мелкая сошка, пыль под ногами его дорогих лоферов. Пусть развлекается с Анжелками своего круга. А ей, Лиле, учиться надо. Каждый балл в зачетке – это шаг к независимости.

С теткой и двумя двоюродными сестрами в одной квартире всю жизнь не проживешь. Они вон уже не намекают, а говорят прямым текстом за ужином: «Третий курс, взрослый человек. Пора бы и на своих ногах стоять, в общагу съезжать. Тебе там веселее будет». Ей, тетке Машке, Лилина комната в трехкомнатной «хрущевке» ой как нужна – под кабинет для сетевого бизнеса, которым та увлечена. А сестрам, Наташке и Дашке, просто надоело ютиться вместе. Лиля постоянно чувствовала себя Золушкой на пороге изгнания, только без феи и принца. В квартире, оставшейся от ее родителей, она была чужой, вечно обязанной, лишним ртом. Тетка, официальная опекунша, спала и видела, как бы сплавить тихую племянницу куда подальше. Лиля в страхе просыпалась по ночам, представляя, как ее небогатые пожитки – книги, старый ноутбук, коробка с мамиными фотографиями – выставляют на лестничную площадку, а замки меняют на новые, блестящие.

Лиля подавила тяжелый, предательский вздох, от которого свело грудь, и с силой сжала свою простую гелевую ручку. «Хватит жалеть себя», – прошипела она мысленно. Сосредоточилась на губах преподавательницы, Марьи Ивановны, которая у доски выводила мелом три формы глаголов: begin – began – begun. Как же это все выучить, запомнить, вбить в голову? Это ее спасательный круг. Единственное, что никто не сможет у нее отнять.

Глава 2

– Макс! Макс, хорош бубнить себе под нос! – голос Сереги, как назойливая оса, прорезал шум столовой. Он шлепнул ладонью по столу рядом с Максимовым блокнотом. – Не надо делать вид, что ты это учишь. Честное слово, засниму на видео и Такеру отправлю. Пусть полюбуется, как его друг, наследник империи «ВостокСталь», зубрит «begin-began-begun». Это шедевр будет.

Максим тяжело вздохнул, всем телом демонстрируя раздражение, и швырнул на стол ручку. Он отложил тетрадь в простую черную обложку, которой последние несколько минут не особо удачно прикрывался от Сереги – лучшего друга, партнера по тысяче безумств и занозы во всех мягких местах сразу. Да, Максим бегло, почти без акцента и, что самое главное, уверенно говорил на английском. И Такер, его приятель из Стэнфорда, действительно поржет до слез, получив такое видео. Но это не значит, что Максим прямо сейчас, с горьким осадком на душе после разговора с Лилей, хотел выслушивать треп Сереги.

– Что за цирк ты устроил сегодня возле вуза? Анжелка мне телефон оборвала, спрашивала, нафига ты с той толстухой чуть ли не обнимался, – продолжал между тем неуемный Серега. – Вот честно, делать тебе нефиг делать было.

– Это когда Анжелка Верховцева стала мне родной матерью, чтобы отчеты требовать? – медленно, с холодной усмешкой приподнял брови Макс. Его пальцы непроизвольно сжались. – Серый, свали, а? Я взрослый, дееспособный мальчик и без твоих ценных указаний разберусь, с кем, когда и как мне разговаривать. Или обниматься.

– Ну я примерно так и сказал ей: что ты меня пошлешь куда подальше, едва я рот раскрою на эту тему, – хмыкнул Серега. – Не стал добавлять, что ты точно себя виноватым чувствуешь.

Нет, ну в кого он такой умный, а?

– Тебе дорогу к выходу показать или сам, по старой памяти, найдешь? – огрызнулся Максим, чувствуя, как знакомое раздражение поднимается к горлу. – Серый, я сказал: свали. Дай посидеть спокойно, папочка. Не во всем же мне тебя слушаться.

Ну, на Анжелку такая отповедь, может, и подействовала бы. Та еще и оскорбилась бы демонстративно, к всеобщему облегчению, и унеслась бы, сверкая каблуками. А вот Серега… Его хоть на три известные буквы посылай, он рядом останется, будет доедать твой чизбургер и спокойно смотреть в окно. Они знали друг друга лет так с двенадцати – с той самой летней спортивной базы, где Максим сломал руку, а Серега таскал за него сумки. И Серега давно привык к этой показной, защитной грубости Максима. Привык и даже не делал вид, что его что-то обижает или задевает. Просто пропускал мимо ушей, как воду через решето, оставляя только суть.

И порой подобное поведение, эта спокойная, всепонимающая настырность, бесила Максима еще больше, чем вся прилипчивость Анжелки. Ту хоть можно было в черный список в телефоне отправить и наслаждаться тишиной. А Серегу если и отправишь, то ненадолго – через пару дней он нарисуется на пороге квартиры с пиццей и шестизначным пивом, будет стучать, пока не откроешь, и потом полвечера доставать, почему у Макса вечно «абонент недоступен».

В общем, репей еще тот, прилипчивый и неотвязный. Но, блин… такой незаменимый. Единственный, кто мог позволить себе сказать: «Ты ведешь себя как сволочь», – и не получить за это в нос.

– Мам, ну вот почему, а? Почему она тут живет?! Она ж мешает всем нам! – не скрываясь, почти орала за тонкой стенкой из гипсокартона Наташка, двоюродная сестра Лили. Ее визгливый голос, словно раскаленный гвоздь, вонзался прямо в висок.

Лиля замерла посреди своей крохотной комнаты, сжимая в руках свернутый носовой платок. Комната, бывшая когда-то кабинетом ее отца, была заставлена старой мебелью: узкая кровать, шаткий письменный стол у окна, завешанного старой тюлью, чтобы не видеть унылый двор-колодец. Вся ее жизнь умещалась здесь, на двенадцати квадратных метрах, и даже это пространство считали незаконно оккупированным.

Наташка и Дашка, погодки, выглядели как сошедшие с глянцевых обложек модели – длинноногие, с идеально уложенными волосами и маникюром, который они делали раз в неделю в салоне. В отличие от Лили в ее простых джинсах и растянутой домашней кофте. И она, их кузина, действительно мешала им устраивать личную жизнь. Лиля никуда не ходила, не бывала на тусовках. Ее маршрут был примитивен и предсказуем: из вуза – домой, из дома – в вуз. Пару раз в месяц она могла позволить себе посидеть час на кухне у Светки, попивая чай с дешевым печеньем. Все. Остальное время она проводила здесь: либо исполняла обязанности бесплатной домработницы – убирала, готовила на всех, стирала горы их шелковых блузок и джинсов, либо, зарывшись в учебники, пыталась учиться.

С подобным графиком и образом жизни парней домой не приведёшь. Потому Дашка с Наташкой и бесились. Сами они, впрочем, не горели желанием переезжать – ни в шумную общагу, ни в квартиры своих периодически меняющихся кавалеров. Им было комфортно жить с матерью на всём готовом, изредка посещая пары для галочки и посвящая львиную долю времени сплетням, шопингу и многочасовым сеансам ухода за собой перед огромным зеркалом в общей комнате.

Обе стороны тихо, но люто ненавидели друг друга. Лиля с холодным недоумением наблюдала за сестрами: зачем им вообще учиться, если в их нарядных головках – пустота, а разговоры сводятся к обсуждению чужих нарядов и мужчин? Они же были свято уверены, что Лиля поселилась тут навечно, как плесень. И, конечно, замуж не выйдет никогда – кто посмотрит на такую, с ее фигурой и вечным испуганным взглядом?

– Доучится – уйдет, – послышался резкий, усталый голос тети Маши, родной сестры Лилиной матери. Завистливая и вечно всем недовольная, она, родив двух дочерей «для себя», всю жизнь злобно косилась на семью покойной сестры. Мол, вон как они душа в душу жили, квартиру хорошую оставили. А ей, Марии, судьба такой благодати не уготовила. – Полтора года осталось. Потерпите.

– Сдуреть, – провыла, растягивая слова, до того момента молчавшая Дашка. В ее голосе слышалось настоящее страдание, как будто речь шла о каторге. – Полтора года! Да мы тут все крышей поедем за это время! Я Ромке уже второй месяц не могу нормально сказать, чтобы он зашел, потому что она вечно тут сидит, как привидение!

Лиле дико захотелось встать, резко открыть дверь и предложить драгоценным кузинам сходить к психиатру уже сейчас, не откладывая. Судя по накалу их истерик и полному отрыву от реальности, там их уже заждались. Но она лишь глубже втянула голову в плечи, словно пытаясь стать физически меньше. Сердце неровно и гулко стучало где-то в горле.

Тетя Маша, чье решение пока что было единственным щитом, могла в любой момент и передумать – поддавшись на ежедневное нытье дочерей. И тогда Лиля точно, в течение недели, отправится в общагу. А там, в комнате на четверых с вечными вечеринками, ссорами и ворованной едой из холодильника, не поучишься особо. Здесь, в принципе, тоже ад. Но эта громкая троица, бывало, разбредалась кто куда – на шопинг, на свидания, в салоны. И тогда, наступали редкие, драгоценные часы тишины, когда Лиля могла засесть за конспекты, отгородившись от мира наушниками с шумоподавлением. В общаге же такого счастья ей точно не светило.

Стараясь не зацикливаться на ядовитом оре за стеной, Лиля плотнее вставила наушники, но музыку не включила – просто чтобы создать барьер. Она открыла потрепанный учебник английского языка, пахнущий старостью и библиотечной пылью, нашла в конце таблицу неправильных глаголов и, пригнувшись к странице, прилежно, почти отчаянно, принялась их зубрить, шепча слова сквозь стиснутые зубы: «Begin… began… begun…» Каждое заученное слово было кирпичиком в стене, которая однажды отделит ее от этого места навсегда.

Глава 3

Максим родился с платиновой, а не золотой, ложкой во рту, как с легкой, но едкой усмешкой любил говорить его отец, окидывая взглядом свой кабинет с панорамным видом на ночную Москву. У него действительно всегда было всё, о чем можно было мечтать, и даже больше. Не просто престижная школа, а та самая, куда принимали «по блату» уровня посольского. Не просто стажировки, а личные стажировки в лондонском хед-офисе партнеров и в кремниевой долине у друзей семьи. Деньги не просто водились – они текли неиссякаемым, самообновляющимся потоком. Положение в обществе было не абстрактным понятием, а ощутимым щитом, который незримо расчищал перед ним путь.

И он, лет в девятнадцать, ко всему этому пресытился. Мир стал похож на красивую, но пройденную компьютерную игру, где все квесты выполнены, а читы включены. От этой бесцельности и скуки он начал чудить: гонки на запрещенных трассах, сомнительные пари, провокационные выходки, которые гасились тихо и быстро, пока они не доходили до ушей отца. Остановил его, как ни странно, не полицейский протокол, а именно отец. В очередной раз, вызволив сына из потенциально громкой истории с разбитым гоночным Porsche и напуганной девушкой, он не кричал. Он, сидя в кресле за массивным дубовым столом, произнес спокойно и очень устало:

«Спеси в тебе много, Максим. Очень много. Проще быть надо».

– Что за чушь?! – взвился тогда Максим, еще хмельной от адреналина и дорогого виски. – У меня спесь?! Откуда, интересно? Я что, перед кем-то задираю нос?

– От безнаказанности, – последовал холодный, как сталь, ответ. Отец смотрел на него не со злостью, а с каким-то разочарованным аналитическим интересом, будто на бракованную, но дорогую деталь. – Ты живешь в вакууме. Пожил бы ты, как обычные люди живут, хоть год – без кошелька, без имени, без моего телефона в записной книжке. Может, и поумнел бы. Да только я уверен – не выдержишь. Сломаешься. Струсишь и сбежишь обратно в свою позолоченную клетку.

Максим тогда был изрядно на взводе, может, оттого слова и зацепили так, как не цепляли никогда. Они впились в самое уязвимое – в его представление о себе как о сильном, самостоятельном.

– Я не выдержу? Я струшу?! – выдохнул он, и в его глазах вспыхнул азарт, замешанный на обиде и вызове. – Спорим, в легкую! Год? Я покажу тебе!

В итоге теперь Максим, стиснув зубы, ходил на пары, как самый обычный студент государственного вуза. «Жирующий студент», как любил поддевать его Серега, тыча пальцем в его швейцарские часы, которые Максим так и не смог заставить себя снять. От многих атрибутов прежней жизни он просто не смог отказаться. Он жил в своей, купленной на первые же заработанные (по меркам отца – символические) деньги, квартире в центре, ездил на своем приглушенном черном BMW X6. Не работал, да, и в глубине души понимал, что спор нечестный. Как обычный человек, который с утра до ночи вкалывает за копейки, он точно жить не сможет и не хочет. Это была игра в демократичность, спектакль для отца и, как он начал подозревать, для самого себя.

Но в качестве странной компенсации за эти слабости, из чувства какой-то внутренней необходимости доказать, что он может быть «нормальным», он по собственному, изначально праздному желанию начал обращать внимание на Лилю. Ту самую тихоню, которая всегда сидела в последнем ряду, в простой, немодной одежде, и казалась абсолютно не от мира сего. Она его, разумеется, игнорировала, старательно делая вид, что не замечает ни шоколадок, ни его попыток заговорить. И Максим постепенно втянулся. Это стало для него своеобразным спортом, интеллектуальной забавой для скучающего ума. Игра называлась «Покори неприступную крепость». Правила были просты: добиться ее внимания, ее улыбки, доказать себе, что может. И вроде не было у него никаких объективных поводов думать, что она сдастся – ее отторжение было искренним и твердым. Но он продолжал, выделяя ее из строя ярких, доступных и неинтересных Анжелок. В ней была какая-то недосказанность, вызов иного рода.

А потом, на той дурацкой вечеринке, он взял и все испортил. Сам. Собственным высокомерным языком. Дебил, конечно, полнейший.

И теперь получалась абсурдная ситуация. Чтобы продолжить свою игру (а хотел ли он ее продолжать? Этот вопрос вертелся в голове навязчиво), нужно было сначала добиться у Лили прощения. Как будто он сломал дорогую, но чужую игрушку и теперь должен ее починить, прежде чем снова получить право с ней играть.

Вот только что-то, какое-то новое, непривычное чувство подсказывало Максиму, что с этой девушкой ничего «просто» не будет. Не с Лилей.

Лиля не доверяла людям. Ни мужчинам, ни женщинам. Это недоверие было не философской концепцией, а выстраданным, плотным панцирем, наросшим за двадцать один год жизни. Мужчинам – особенно. Их она еще и боялась, тихо, до дрожи в коленках. Этот страх был родом из подросткового возраста, из нескладных попыток общения, окончившихся грубыми насмешками, и из наблюдений за тем, как тетя Маша говорила о мужчинах – исключительно как о добытчиках или обузе.

В самом деле, ну что хорошего можно ждать от человека, который смотрит на тебя и видит не личность, а объект? Объект для удовлетворения амбиций, плотских желаний, потребности потешить свое эго. Такой точно не будет спрашивать о твоих мыслях, мечтах или страхах. Да и любить, по-настоящему, самоотверженно, полностью, всей душой, мужчины, по мнению Лили, не умели. В этом она была полностью, железобетонно уверена. Разве что в редких книгах или старых черно-белых фильмах. В жизни же у них всё завязано на сексе, статусе и удобстве. Ну какая тут любовь? Потрахались и разбежались. Максимум, сделали любовницей – красивой, ухоженной, молчаливой. Не Лилю, конечно. С ее фигурой, лицом и вечной готовностью спрятаться в тень не стать ни женой, ни любовницей. Да даже секретаршей в солидной фирме не сделаться – не тот типаж.

– Полы тебе мыть в туалетах в торговых центрах. На большее ты не способна, – не раз и не два утверждала с ледяным презрением Дашка, критически оглядывая кузину с ног до головы.

И Лиля верила ей. Каждое утро, надевая свои безразмерные свитера и юбки, скрывающие формы, она верила. Каждый раз, ловя в зеркале свое отражение – круглое лицо, слишком простые черты, обычные волосы, – она мысленно кивала. «Поломойка. Не больше». Зачем, спрашивается, она тогда мучает себя учебой? Куда она, такая, устроится с дипломом филолога? На нее посмотрят пару раз на собеседовании, вежливо улыбнутся и скажут: «Девушка, мы вам перезвоним». А сами про себя добавят: «В следующем веке, и то только если других кандидатов не будет».