Природа сценического действия. Случайное открытие

Александра Сарапанюк

Природа сценического действия. Случайное открытие

Посвящается правнуку Всеволоду

Внимательно, с доверием читай, учись правильно думать и… взлетай!!

Случайные открытия делают подготовленные умы.

Б. Паскаль

Никакая эстетическая система не стоит ломаного гроша, если она не рождена практикой и практика не подтверждает её.

Г. Товстоногов «Зеркало сцены»

ОТ АВТОРА

1.1. О СЕБЕ, О СВОЕЙ ПРАКТИКЕ

Я режиссер, актриса, педагог. Окончила Харьковский театральный институт, актерский факультет. Руководитель – профессор Д. Антонович, ученик Л. Курбаса, которого называют украинским Мейерхольдом. После окончания учебы по распределению – Таджикистан, гор. Душанбе, русский драматический театр им. В Маяковского. Первый мой театр.

Здесь мне, молодой актрисе, посчастливилось играть с замечательным народным артистом СССР Георгием Павловичем Менглетом – он приезжал на пять спектаклей в свой родной город, где стал Заслуженным артистом Таджикской ССР.

Встреча в спектакле В. Маяковского «Клоп» в роли Эльзевиры Ренессанс с Г. Менглетом (в роли Баяна) стала знаменательной. Сцена – свадьба Присыпкина – получилась блестяще, хотя этот спектакль был для меня настоящим испытанием. Репетиции с Г. Менглетом не было. Он просто посмотрел наш спектакль и вечером вышел на сцену. Я играла спектакль с другим замечательным актёром. С ним все было известно, все выверено, я просто получала удовольствие от этой роли и ответной реакции зрителя.

В спектакле с Менглетом каждую минуту меня ожидали сюрпризы – неожиданные поступки, на которые мгновенно следует как-то реагировать. В прессе писали: «Достойнейшей партнёршей Народного артиста стала совсем юная актриса, только что закончившая институт». Тогда для меня это был просто неожиданный успех, и только потом я поняла, почему это произошло.

Итак, началась служба в театре им. В. Маяковского города Душанбе сразу с самолёта и сразу с ввода в спектакль. Днем раньше прилетел мой однокурсник – высокий, красивый, герой-любовник Анатолий Песков. Я очень долго уговаривала его подписать распределение – никто не хотел ехать в такую даль.

Толик вместе с администратором встретили меня, привезли в театр, накормили, напоили, дали в руки роль, посадили в автобус и повезли на выездной спектакль. Пять часов в пути учила текст, вместе с партнёрами – соседями по автобусу. На тесной площадке в каком-то клубе показали мизансцены, вернее рассказали, как и куда ходить, чтобы не споткнуться. Ни о какой репетиции не могло быть и речи – после такого переезда, в жару (45 градусов в тени) всем надо было отдохнуть. И это была не сказка, а серьёзный патриотический спектакль «Барабанщица». И моя роль по всему спектаклю – героиня второго плана (роль Анатолия – эпизодическая). На следующий спектакль я вышла на большую сцену в этой же роли, не репетируя. Меня утвердили после выездного спектакля. Мой однокурсник больше не вышел ни в этой эпизодической роли, ни в какой другой, хотя получил и репетировал большую роль в новом спектакле. Через два месяца он уехал из Душанбе.

Почему у меня получилось? Почему не получилось у моего однокурсника? Учились у одного педагога, по одной и той же системе. По мастерству у него – отлично. Почему? Тогда я даже не задумывалась и не задавала себе таких вопросов. Это тоже я только потом поняла. В дальнейшем я постараюсь объяснить все мои «почему», которые служили шагами к «случайному открытию».

И служба в театре сложилась как-то по-особому. Я стала актрисой срочных вводов. Получала роли и в новых спектаклях, большие и маленькие, но, если быть честной, не любила ходить на репетиции, особенно на застольный период, когда много говорили, искали «зерно» образа, второй план и т. д. Находила любой предлог, любую работу, чтобы не заниматься этим. Появлялась на генеральных репетициях за три-четыре дня перед премьерой. Это было легко, так как всегда была замена – назначались, как правило, два актёрских состава. Пока «зерно искали» со второй актрисой, я в это время либо ставила танцы в другом спектакле, либо помогала работникам других цехов.

В театр приглашали балетмейстеров со стороны. Они за неделю набрасывали рисунок танцев, им платили, они уезжали, а потом меня просили доделать, или переделать танцы бесплатно, но за мою фамилию как второго балетмейстера в программке на спектакль. Кроме этого, я помогала бутафорам или пошивочному цеху. До сих пор сцену украшает огромный вишнёвый с золотом основной занавес, который я шила ночами недели две, а днём меня отпускали с репетиций домой – выспаться.

Так сложилась судьба, что в Харькове во время учебы меня устроили в бутафорский цех Академического театра им. Т. Г. Шевченко в качестве подсобной работницы. Я сдавала экзамены на дневной, но была зачислена на актёрский вечерний факультет. На второй курс меня перевели на дневное отделение. Таким образом, за год я освоила профессию бутафора.

Тогда в театре эта профессия стала для меня палочкой-выручалочкой, спасительницей от репетиций. Снова возникает «почему?». Почему я не любила долго репетировать? Актрисы, с которыми я работала в паре, боролись за количество репетиций. Они радовались, когда меня нет, любили, когда я уступала им время на сцене и злились, если я выходила в первый состав после нескольких репетиций. Иногда мне приходилось просто отказываться играть премьеры, чтобы избежать скандалов и сплетен. В связи с этим не могу не вспомнить один из фактов, который поможет ответить на вопрос «почему?».

Одной из двух пар ведущих актёров, которые играли «Варшавскую мелодию», предстояло ехать на гастроли в Кушку, где 55–60 градусов в тени. И надо же – у одной актрисы заболел маленький ребёнок, у другой – муж-актер потерял паспорт. Кушка – пограничный город и туда без паспорта никак. За две репетиции я ввожусь в спектакль с актёром, у которого есть паспорт. На первой репетиции сидит одна из актрис, на второй – другая, на третьей, когда у меня была генеральная репетиция в костюмах – пришли обе. После успешной репетиции вдруг оказалось, что у обеих пар всё в порядке: паспорт нашёлся, ребёнок выздоровел, и няня нашлась. Был простой выход: могли поехать актёр с паспортом и актриса без ребёнка – не надо было бы вводить меня. Режиссёр предложил – обе пары отказались. Когда увидели меня – испугались конкурентки. Понятно, что это обычная театральная интрижка. Мне была объявлена благодарность за ввод в спектакль на высоком, творческом уровне, выплачена премия в размере зарплаты, но больше капризов со стороны этих пар не было. Играть я отказалась.

Случай помог, и из театра в Душанбе мы были приглашены в театр Группы Советских Войск Германии. Вот где была подготовка к моему «случайному открытию». Один и тот же спектакль приходилось играть каждый день два, а то и три месяца. Для многих актеров это было сложно, начинали халтурить, смешить друг друга, не давать вовремя реплик, чтобы посмотреть, как партнер будет себя вести.

Однажды в одном из спектаклей попробовали со мной: сидят спиной к зрителю две партнёрши, я лицом. Окончила говорить, смотрю на них, а они молчат и улыбаются. Зритель видит меня, а их – нет. Сцена была моя. Я о чем-то спорила с ними. Я говорила, они перебивали меня короткими репликами.

На долю секунды, я растерялась, а потом, вдруг, собралась и всю сцену превратила в свой монолог:

«Я знаю, ты хотела сказать, что …, так на это я тебе отвечу, …А ты вообще молчи, я знаю, что ты скажешь о …, и на эту глупость скажу… А тебе слова не давала, сама знаю, что ты…». И далее в таком же роде. Изменила мизансцену. Встала, стала ходить по авансцене. Они уже стали злиться, повернулись ко мне лицом, пытались меня перебить, но я им слова не дала сказать. После окончания сцены, буря аплодисментов в зале. За кулисами я им сказала: «Со мной больше так не шутите, а то оставлю без слов». Так и случилось. Оказывается, в зале был режиссёр. Он спросил меня, почему я решила переделать сцену:

– Так получилось, девчонки забыли реплики, а я разозлилась на них.

– Вот теперь так и будешь играть эту сцену. Это приказ.

Больше на моих сценах никто не шутил.

Так вот мне, наоборот, нравилось играть каждый день. После спектакля, думаешь, что сцена получилась не так, как мне хотелось. Поняла по реакции зрителя, надо было бы вот так… На следующий день проверяла. Каждодневная работа над ролью приводила к замечательным результатам.

Например, «А зори здесь тихие» мы сыграли 120 раз. Каждый день, с перерывами в 3–4 дня, когда переезжали в большие города. Когда его списали и стали репетировать другой, я чуть ли не плакала, мне казалось, что я могла бы ещё что-то сделать, хотя отмечали мою роль отдельно. Благодарили всех: «все девочки замечательные, трогательные, прекрасные. Но вот Гурвич! У мужиков, у многих солдат были глаза на мокром месте», – говорили на ужине офицеры, смотревшие спектакль. Я краснела, а девчонки, очевидно из-за этого «шутили» со мной на сцене так, как я написала выше.

Дело в том, что все девушки в спектакле умирали возле одного «дерева». «Дерево» наклонялось, мы его отводили в сторону, и там они сползали за кулисы. Это было заметно. На всех сценах смерти в зале солдаты смеялись. Где-то тихо похохатывали, шумели, где-то громко. На моей сцене была тишина, а когда меня «хоронили», я сползала за кулисы, через 5–7 секунд раздавались аплодисменты. Это не хвастовство. Сама не понимала, почему так получалось, и чувствовала себя виноватой.

Почему сейчас возникло много «почему»? А тогда, 40 лет назад? Тогда вообще я не задавала себе таких вопросов. Это сейчас я, вспоминая об этом, задаю их. Зачем? Могу ответить – наверное, чтобы ещё и ещё раз убедить себя, что не зря решилась поделиться своим «случайным открытием» и подтвердить цитату Г. Паскаля к этой главе. Оказывается, вся актёрская судьба была подготовкой к тому, что случилось дальше.

А далее необходимо вернуться к творческой биографии, начиная с географии…

1.2. ЧТО, ГДЕ, КОГДА?

Пока мы с мужем, замечательным артистом Владимиром Танковым служили в ГСВГ, так развивались события в родном театре г. Душанбе, что после возвращения из Германии мы переехали в театр города Белгорода вместе с главным режиссёром театра – заслуженным деятелем искусств Таджикской ССР Ф. Ташмухамедовым.

Муж играл Володю Ульянова в спектакле «Мой сын Володя» в Душанбе. На него были планы – занять в роли В. И. Ленина. Я ему нужна была в театре как балетмейстер, но прежде всего, как актриса, которая с одной-двух репетиций могла ввестись в любой спектакль на любую роль. Итак, город Белгород, где вместе с режиссёром переживаем трудности и радости, и делим всё пополам. Недалеко от Белгорода – город Харьков, где в родном институте объявляют набор на заочное отделение режиссёрского факультета. Имея за плечами двенадцать лет работы в театре, я сдаю экзамены. На вступительных экзаменах, продержав меня на коллоквиуме полтора часа, комиссия предложила поступить на дневное отделение, с правом выбора: второй или третий курс. Выбрала третий курс. Материально я могла себе это позволить. Служба в Германии не прошла даром. Это был последний год (мне было 35), когда я законно могла стать студенткой дневного отделения. Заочное отделение не было открыто. Сдана первая зимняя сессия плюс 22 «хвоста» за 1-ый и 2-ой курсы. Преддипломная практика в Москве, в театре Сатиры у В. Плучека. Вот когда мне помогла Эльзевира Ренессанс и моё партнёрство с Г. Менглетом. Он представил меня как «замечательную актрису, и уверен, что режиссёром буду таким же». Тогда в театре ставился спектакль «Горе от ума». В. Плучек доверил мне работу над жестом с молодой актрисой Т. Васильевой, которая играла Софью. В это же время я имела возможность посещать в качестве вольнослушателя Высшие режиссёрские курсы, присутствовала на репетициях Гончарова, Эфроса, Завадского и Равенских. Это был замечательный период. Я увидела мастеров сцены в процессе работы, а иногда и участвовала в репетициях как режиссёр.

1.3. ЭВРИКА

Четвёртый курс. Курсовая работа – «Мать» К. Чапека. Именно в этой работе, на одной из репетиций случайно, передразнив актрису – студентку, я воскликнула: «Эврика»! Меня поразило то, что я неожиданно поняла – я поняла «природу действия».

Постараюсь коротко объяснить появление восклицания «Эврика», для этого обратимся к предлагаемым обстоятельствам. Задача курсовой работы – написать экспликацию к спектаклю, названному выше, и показать любую небольшую сцену. Выбрала сцену матери и младшего сына, которому Мать вручает ружье и отпускает на фронт, хотя вначале яростно сопротивляется. Исполнители – студенты выпускного актёрского факультета.

Сцена перегорожена белым тюлем – экраном. На него проецируются слайды и отражаются на белом заднике – принцип голографии, объёмного изображения. Перед экраном пять стульев, каждый из которых олицетворяет мужа и четверых сыновей. У правого портала кресло, в котором сидит Мать, а на левом портале висит ружьё, которое по Чехову «должно выстрелить».

Задача Матери – удержать сына. Мужа и троих сыновей она уже потеряла, остался самый дорогой младшенький. В пьесе К. Чапека все погибшие появляются, и Мать с ними разговаривает. Надо было как-то подойти к этой сцене, не используя других действующих лиц. Именно поэтому я придумала экран и пять стульев.

Начало, в пистолетах по правому порталу – Мать в кресле, по левому порталу – ружьё. Под музыку Мать «вспоминает» свою жизнь – переоценка ценностей.

На экране из расплывчатого изображения возникает портрет мужа в солдатском нижнем белье, пистолетом высвечивается стул, и звучит текст: «Милая, не тревожься обо мне. Так получилось, но я погиб». Затем первый сын: «Мама, я привил себе вакцину от лихорадки. Я умер, но другие живут – ты можешь мной гордиться». Сын доктор.

Ещё один сын: «Не беспокойся, мама, но я разбился». Он в лётной форме.

С появлением каждого портрета высвечивается пистолетом пустой стул. Пятый стул в свете пистолета – нет портрета. Этот сын ещё жив.

По мизансцене Мать встает с кресла, берёт стул и выносит на авансцену, где дальше будет идти сцена Матери и сына. Задача – убрать стул, т. е. сына из компании мёртвых.

Далее звучит голос Матери-Родины, которая на языках Мира взывает к своим Сыновьям защитить её. На экране появляются слайды ужасов войны – дети за колючей проволокой, повешенные, убитые, ужасы Хиросимы и Нагасаки и т. д. Мать доказывает Матери-Родине, что она уже четверых отдала. Приводит веские доказательства. Она защищает своё материнское право, она пытается оставить для себя последнего младшего сына.

Ничего у артистки не получается – ставятся действенные задачи, определяется второй план каждой реплики – всё неправда.

У меня получается, у меня опыт – подключается интуиция, подсознание, когда выполняю ту или другую действенную задачу. Я всё слышу и вижу. У меня подкашиваются коленки, текут слёзы – я живу.

Артистка – кричит, злится, нервничает, ломая пальцы и заламывая руки – сплошные штампы. Иногда попадает, копируя меня. На следующей репетиции, стараясь вспомнить своё состояние на прошедшей репетиции, играет чувства: жалость, ненависть, любовь, и т. д. По Станиславскому – «вспомните состояние, которое у вас было в похожих предлагаемых обстоятельствах». Вот состояние она и играла.

Работаем полгода. Актриса трижды рвёт роль. Трижды я от руки переписываю ее, ксероксов не было, и мы начинаем снова и снова. Наконец наступила та Репетиция.

До зимней сессии времени мало – недели две. Звучит музыка, стоит Зина, сжимая двумя руками платок на груди, слушает голос Матери-Родины. Её реплика – Зина начинает говорить… Не выдерживаю. Становлюсь в позу артистки, сжимаю руки, поднимаю глаза кверху, как будто слушаю, жду реплику – передразнила её.

«Скажи, можно вот так … Вдруг я застыла, я ничего не могла сказать – в голове пусто… Через две-три секунды я пришла в себя и воскликнула: «Эврика!».

«Что?», – удивлённо переспросила актриса.

«Садись напротив меня, смори на мой лоб и ни о чём не думай – как будто ждёшь последнее слово реплики, после которой идёт твой текст. Отвечай на мой вопрос – что ты утром пила? Чай или кофе?».

Актриса повела глазами.

«Стоп! Глазами ничего не делай, смотри, как баран на новые ворота. Слушай меня. Когда у тебя зачёт по мастерству?»

Актриса добросовестно пыталась выполнить задание, но подняла брови, наморщила лоб, повела глазами… Снова остановка и требование ничего не изображать лицом. В течение минуты, а может и двух, ничего не получалось.

Наконец артистка не выдержала: «Подожди! Я ничего не делаю, так получается. Я же должна подумать, чтобы ответить на твой вопрос!», – возмутилась она на моё последующее «Стоп».

«Вот! Ты должна подумать! Значит, ты должна слышать, о чём тебе говорит Мать-Родина, а не ждать последнее слово реплики. Ты должна заставить себя «думать по существу», выполняя поставленные задачи – «перебить её речь, возразить, заставить понять», что она имеет право сохранить жизнь своего сына, что она отдала Родине уже всех родных людей… – нами определены подтексты каждой фразы. «Вот этими «подтекстами» и думай. Не надо думать, как сказать – скажется так, как подумаешь. Поняла? Давай попробуем».

Стали пробовать. Она ходит по мизансценам, я говорю, о чем надо думать. Не получается – она слушает меня, сама не думает, значит не действует. Я разозлилась, выключила фонограмму и сказала: «Все, я молчу, действуй сама. Включай свои мозги».

Включила музыку. Пошла фонограмма, голоса погибших мужа и сыновей, и вдруг, произошло нечто, от чего у меня мурашки побежали по телу, и на глаза навернулись слёзы: высветился стул последнего, ещё живого, сына. Моя Зина встала с кресла, подошла к стулу, взяла его так, как будто прикрыла от стульев погибших и понесла. Нет, она не просто несла, а будто коляску катила перед собой. Поставив стул на авансцену, у неё подкосились ноги, и Зина сползла по спинке стула на коленки, уронив голову на сидение.

Я сидела и боялась шевельнуться, проронить хоть слово. Я ждала, что будет происходить дальше. А дальше… зазвучала фонограмма Матери-Родины, призывавшая своих сыновей на её защиту. С первыми словами Матери-Родины Зина подняла голову с глазами, полными слёз, посмотрела в зал: в них был немой вопрос: «А что же ждёт Родину, если её не защитить от врагов?» На экране пошли изображения военных зверств и преступлений во время второй мировой войны, кадры жертв городов Хиросимы и Нагасаки после сброса на них американской атомной бомбы.

Поднявшись с колен, тяжело поднявшись, она очень неуверенно пошла по авансцене в сторону ружья, висевшего на стене.

Мать-Родина говорила на четырёх языках: итальянском, немецком, украинском и русском с одним и тем же текстом. Любовь матери настолько велика, что, уже сомневаясь, представляя все ужасы войны, которые сопровождали её на экране задника, продолжала отстаивать своё право оставить младшенького сына для себя. Это был поистине страстный «диалог» двух матерей: Матери-Родины и просто матери, которая уже потеряла четверых. И кто победит?

Конечно, это риторический вопрос. Ещё будет диалог матери и младшего сына. Мать будет настаивать и доказывать, что он её единственная опора и надежда, а сын – убеждать мать, что его долг перед Родиной, перед погибшими отцом и братьями сильнее. В конце концов мать снимет со стены ружьё, отдаст сыну со словами: «Иди, сынок». Но это будет потом. На этой репетиции, когда закончился диалог с Матерью-Родиной, Зина бросилась мне на шею и расплакалась. Я плакала вместе с ней. Мы смеялись и плакали от радости, размазывая друг другу по щекам слёзы, а Зина всё повторяла.

– Я всё поняла, правда? У меня теперь всё получится, правда? Правда?

– Правда, правда! Ты большая умничка.

И действительно, всё получилось за несколько дней до моего экзамена по режиссуре.

Не могу не вспомнить о факте, который подтвердит правильность моего восклицания «Эврика».

1.4. «ЭВРИКА» В ДЕЙСТВИИ

На экзамене моя работа была первой. Мои однокурсники стали готовить зал и сцену к экзамену. Я приготовила проектор. Он поставлен на краешке середины авансцены. Сцена наполовину перегорожена прозрачной тюлью, впереди пять пустых стульев. На авансцене справа кресло, слева на стене ружьё. Выставила нужный мне слайд – обугленное дерево и солнце на фоне багрового заката за колючей проволокой. Магнитофон и пульт управления проектором за небольшой ширмой слева от сцены в зрительном зале. Всё готово, ушла за кулисы к актёрам. Ребята помогли мне и стали заносить в зал столы и стулья для комиссии. К назначенному времени всё было готово. В зале начали собираться зрители – студенты, родители и друзья. Зашла экзаменационная комиссия человек 15-20, села за столы. Экзамен начался.

Погас свет в зале. Зазвучала музыка. Осветился правый и левый порталы. Ружьё на левом портале, в кресле – Мать, Зина в гриме. Всё в порядке. Я начала размывать, удалять слайд ранее выставленный. Зазвучал голос мужа матери. Пистолетом высвечивается пустой стул. Я щёлкнула следующий слайд и стала его приближать, но… на экране я увидела очертания слайда, на котором кадр военных преступлений, переключила – то же самое. Я поняла, что кто-то «упорядочил слайды». А музыка идёт. Уже слышится голос первого сына, второго сына… Осветился последний стул. Зина встаёт, идёт к стулу и забирает его «из компании мёртвых».

Ничего не оставалось, как выйти, согнувшись, подойти вдоль сцены к проектору и унести его за ширму. Оказалось, что все слайды перепутаны. Хорошо, что слайды портретов были в оранжевых рамках, остальные – в белых. Быстро всё исправив, я поставила проектор на сцену

Сама была удивлена и обрадована. Актриса была очень убедительна. Она жила! Всё внимание зрителя и комиссии Зина взяла на себя. Она ведь не видела, что происходит на экране. Её лицо видно всему залу. Она слышала только фонограмму – музыку, на ней голоса родных людей, которые погибли. Это её боль, память, её любовь – это её жизнь. Всё это было на лице, в глазах этой девочки-Матери.

Правда, потом актриса призналась, что когда увидела меня полусогнутой, движущейся к проектору, то растерялась и хотела уйти за кулисы. Это было какой-то долей секунды, никто не заметил, потому что она тут же, вспомнив моё «Эврика», взяла себя в руки, стала слушать фонограмму и думать о том, что происходит в данных обстоятельствах.

После просмотра всех работ студентов курса, мои ребята окружили комиссию и попросили посмотреть с начала мою работу, поскольку слайды были перепутаны. «Хорошо», – сказали они, – «но только начало». Ребята быстро опустили тюль, поставили стулья, я села за пульт. Начала отрывок. Зина, которая уже была без костюма и грима, выбежала на сцену, села в кресло. Всё пошло как надо. Комиссия снова посмотрела весь отрывок и не позволила мне остановить.

В результате мне поставили четвёрку по режиссуре за то, что я слишком увлеклась постановочными средствами, а не работой с актёрами. Они забыли, не учли, что актриса продолжала работать, когда я убрала со сцены проектор, а потом без грима выскочила на сцену, и сыграла роль Матери, и что эта роль была признана лучшей среди ролей выпускного курса.

Всё это было высказано руководителю нашего курса – доценту Яше Резникову. Мне пришлось с ним беседовать. Я ему рассказала об «Эврике». Часов пять мне пришлось ему доказывать, что это такое. Он пробовал сам и в результате профессор Скибневский пригласил меня к себе, и под два бифштекса, которые приготовила его жена, я ему доказывала, почему студентка так сыграла свою роль, несмотря на все «приключения». В результате четырехчасовой беседы он сказал:

– Пишите реферат «Природа сценического действия». Будете защищать на кафедре режиссуры.

Так что моему открытию название дал профессор. Это был четвертый курс, преддипломный. На пятом курсе я уехала в Москву к Плучеку, затем диплом в Харьковском ТЮЗе, потом постановки по Союзу, времени не было взяться за работу на бумаге, чтобы защитить диссертацию.

В работе с разными актерами – народными, заслуженными, актерами с образованием и без, я все больше познавала «природу сценического действия» и тут же применяла в своих постановках.

Результаты были потрясающими, без преувеличения. Я обязательно расскажу об этом позже, после главы о «природе сценического действия».

А сейчас, после 45-летнего опыта работы, я думаю, что «уносить с собой в мир иной» (мне сейчас 86 лет) это открытие было бы преступлением, и что необходимо поделиться своими знаниями с коллегами. А вдруг любопытным пригодится.

Начнем, пожалуй, с самого простого: всем известна фраза «Весь мир – театр, а люди в нем – актеры». А ведь и правда! Попробуем разобраться.